arktal

Categories:

Джоконда кино

Григорий Анисимов, «Восхождение к Джоконде»

…Она стояла на солнечном припеке майского дня, и все ее молодое тело, мастерски отлитое Богом в самые изысканные и самые законченные формы, млело от неги, полноты жизни, волшебной игры нерастраченных сил. Молодость — это ведь сладостный сон, полный самых радужных надежд.

Симона Синьоре
Симона Синьоре

Симоне было двадцать лет. Она работала в редакции небольшой газеты, куда ее устроили влиятельные друзья отца. Новый нацистский порядок уже воцарился в Европе, и Симона видела бежавших от нацизма из Германии и Польши. Они приходили к ним домой. С ними Симона ощущала свое родство и общность. Со своей не слишком-то благозвучной для арийского уха фамилией Каминкер Симоне было опасно попадаться в облавы. Друзья достали ей документы на фамилию дяди. Так она стала Симоной Синьоре. Привлекать к съемкам ее стали уже в 1941 году. Она снялась в фильме «Очаровательный принц» у Жана Буайе. Снималась в 42-м, 43-м, 45-м. Была статисткой, горничной, исполняла роль немой цыганки. Это были подступы к чему-то, что только грезилось, но было неясным, неопределенным, далеким.

Кадр из фильма Casque D'Or (Золотая каска)
Кадр из фильма Casque D'Or (Золотая каска)

В ее возрасте, да еще при свежей красоте, все кажется простым, имеет ясный и возвышенный смысл. Жизнь и все в ней воспринимается чисто и звучит удивительно согласно и стройно, как в третьем Концерте для скрипки Моцарта.

Черноволосая девушка со стремительным разлетом бровей и сияющими голубыми глазами была на редкость женственна и хороша собой. Она покорила всех при поступлении в театральную школу.

На вступительном просмотре и прослушивании она читала стихотворение Гийома Аполлинера. Не сами стихи были предметом внимания экзаменующих, а эта девушка. Что-то непостижимое и таинственное было в ее спокойной и величественной повадке. 

Осмысленное и грустное, земное и надмирное, будто это сама Джоконда стояла на освещенной сцене с загадочной улыбкой на устах, смысл которой дотошные искусствоведы разгадывают уже целых пятьсот лет, столь же бесстрашно, сколь и безуспешно. Похоже, им еще на пятьсот хватит.

А Симона, глядя прямо перед собой, будто там стоял тот, кто ее внимательно слушает, вдохновенно и вместе с тем стеснительно читала:

Лицо самой Симоны Синьоре, которая уже давно грезила театральной карьерой, тоже повторяло цвета французского флага. В школу ее приняли единодушно.

До этого она училась в Бретани, в лицее. Маленький и уютный, чистый и опрятный городок Ван, где они жили, вымощенный брусчаткой, с аккуратными, как на олеографиях, домиками под черепичными крышами, с вечерними посиделками стариков на скамеечках настраивал на добросердечный лад. 

Но где-то вовсю гремели барабаны, черной змеей вилась свастика, топали крепкие молодые ноги в сапогах, подымая пыль по всей Европе. Что-то зловещее ползло по земле, порождая вонь и грохот. Повсюду — беженцы-евреи. Бежали от нацистов, от смерти, концлагерей, отвратительного и уродливого звериного оскала нелюдей, лязгающих железными зубами.

Симона сочувствовала этим бегущим от смерти людям, на лицах которых застыла неуверенность и печаль. После она будет выражать симпатии французскому Сопротивлению. И всегда будет на стороне преследуемых, гонимых. Всегда будет привержена идее свободы.

Учась на бакалавра филологии, Симона мечтала стать знаменитой писательницей, с которой будут считаться все лучшие мастера слова — современники Хемингуэй, Фейхтвангер, Арагон, Моруа, Сименон. Когда она читала их книги, внутри у нее все дрожало и горячо отзывалось на их язык, образы, на почти дьявольское воображение. Книги этих классиков напоминали ей чудесную игру, куда ее пригласили из чистого уважения и простого радушия. Она была Алисой в стране чудес, ей было весело и страшно интересно.

Симона Синьоре и Ив Монтан
Симона Синьоре и Ив Монтан

Отец ее, старый юрист Каминкер, происходил из уважаемого рода венских евреев. С юности он в совершенстве владел несколькими языками, был умен, находчив, остроумен. В карман за словом лезть ему не доводилось. Профессию свою он давно забросил. Потом бросил и их — мать и Симону с двумя братишками — и укатил в Лондон налаживать связи с де Голлем, который собирал силы для борьбы с Гитлером. Симоне от него досталась в наследство способность к языкам и к литературе. Уже в зрелые годы она взялась за перо, написала роман «Прощай, Володя!» и книгу мемуаров «Ностальгия как она есть». Критики утверждали, что в лице Симоны Синьоре Франция могла бы иметь великого писателя, судя по этим книгам.

Так это или не так — судить трудно, этих книг мы не видели в глаза и не читали, но литературное призвание у актрисы было. И дар был. Ей нравилось писать, слово само бежало ей навстречу и ловко ложилось в строку, а колдовать над буквами было для Симоны радостным занятием, почти что райским, хотя и требовало напряжения всех сил. Она понимала, что профессия писателя ни в чем не уступает актерской. И там и тут — игра, куда надо вложить всю душу без остатка. И дело не в честолюбии или самолюбии. Актер отыграл свою роль — и может отключиться на что-то другое. А писателя настоящего судьба цепко держит, не выпускает из рук ни днем, ни ночью, отнимает личную жизнь. Симона была молода, красива; ей хотелось испытать настоящее счастье — она предпочла профессию актрисы и никогда об этом не жалела.

Она усвоила из жизненного опыта, что творчество предполагает широту и щедрость в человеке, что мелочность, жадность и скаредность обедняют чувства, а без них не то что до вершин искусства не доберешься, но даже на дальних к ним подходах забуксуешь. Расчетливый субъект может добиться успехов в любой области, но в творчестве он всегда будет ничтожным карлой. Тут невольно, с высочайшим почтеньем подумаешь о Господе, который из ничего создал нечто. Он сотворил мир на одном дыхании. И всегда будет для живых примером щедрого Творца. 

Симона Синьоре. Кадр из фильма "Корабль дураков"
Симона Синьоре. Кадр из фильма "Корабль дураков"

Из ничего создает свои миры художник. У Симоны был высокий пример, наглядное свидетельство в лице знаменитого живописца Хаима Сутина, которого жизнь великодушно подарила ей.  Это, как всегда бывает, вышло случайно, как-то само собой, без всякого умысла. Сутин попросил своих знакомых найти ему подходящую модель для картины «Парижская Джоконда». Ему нужна была темноволосая девушка с голубыми глазами и выразительным лицом. Ему приводили девушек, он осматривал их на счет «три» и тут же отвергал. В них не было притягательных точек, той огненной пыли, которая воспламеняет интерес одного человека к другому, тем более художника к модели, которую он давно обрисовал в своем воображении.

И вдруг к нему привели Симону. Ей показалось, что, увидев ее, Сутин даже завыл от удовольствия. Он что-то невразумительно сказал то ли ей, то ли самому себе, схватил альбом и стал шваркать зажатым в пальцах углем. У этой девушки было то, что он искал: она смотрела на все взглядом воробья — любопытным и по-детски доверчивым — и улыбалась какой-то неопределенной, особенной улыбкой.

Хаим Сутин. Автопортрет
Хаим Сутин. Автопортрет

Вот то, что он искал… Джоконда… Сутин был поглощен ею, он оттаял, как человек, который долго что-то ищет и, потеряв уже всякую надежду, вдруг находит искомое.

Симона видела, что художник взбодрился, ожил на глазах, посвежел. Он стал красив необыкновенно в своих профессиональных движениях, ловких и точных. Ей рассказывали, что родом он был из Белоруссии, одиннадцатым ребенком в бедной семье. Рано сбежал из дому, учился в Вильно, добрался до Парижа, влачил жалкое существование, жил на гроши; что его подкармливал близкий его друг Амедео Модильяни. Писательница Гертруда Стайн называла таких, как Сутин, неприкаянными или потерянными. Но они не были ни тем, ни другим — ни Модильяни, ни Сутин, ни Хемингуэй, ни Шагал, ни Цадкин, ни многие другие их собратья, что ютились в улье-доме, даже не доме, а целой колонии на окраине парижского левобережья, а днем вся эта голодная братия собиралась в небольшом кафе «Ротонда». Здесь было много выходцев из России. Маленькие тесные комнатки «улья» напоминали гробы, но в них всегда было весело и оживленно, стояли гомон и смех, чего, как известно, в гробах не случается.

И еще Симона знала, что в один прекрасный день в Париже появился некий богатый американец, попал в мастерскую Сутина и скупил у него чуть ли не двести работ. Сутин стал богат, но все так же носил засаленную коричневую куртку из чертовой кожи и сморкался в сторону без помощи платка.

Симона Синьоре позировала художнику, он ей очень нравился, и ей казалось, что она в него влюбилась с первого взгляда и готова посвятить ему жизнь.

Хаим Сутин. Натюрморт с селедкой
Хаим Сутин. Натюрморт с селедкой

Художники были нацией неунывающей, голод их ничуть не смущал, они играли на гитаре, пели, спорили до хрипоты, до драки, но когда с ближних боен приходили мясники, чтобы бить художников, они держались стойко и дружно. А мадам Сегондэ, консьержка, варила похлебку из бобов и картошки для своих любимых «пчелок», как она называла всю эту художническую братию.

Подружки привели Симону Синьоре к Сутину и, посмеиваясь, предупредили:

— Только будь осторожна, в платоническую любовь художники не верят. Им вынь да положь…

Симона смотрела на художника такими восторженными глазами, что Сутин сразу же заговорил с ней так, будто они были давно знакомы:

— Если тебе нужны деньги, ты мне скажи, Симона, не стесняйся. Я тебе буду платить за позирование, но могу и просто так тебе дать, по-дружески. Идет?

Симона потупилась, покраснела.

— Я у вас возьму немного потом, только с одним условием — в долг.

Сутин кивнул и тут же спросил:

— А ты любишь стихи?

— Очень! Я читаю на латыни стихи римских поэтов, а больше всего люблю Аполлинера.

— Я его хорошо знал, он здорово писал: «Христос выше летчиков в небо летит,/ Побивая мировой рекорд высоты…». У него была поэма «Зона», которую я любил, там говорилось о горестной судьбе переселенцев из Восточной Европы — о православных, католиках, евреях. Горемычная судьба эмигрантов мне хорошо известна, деточка. Аполлинер вызвался добровольцем на фронт; в апреле, кажется, 1915 года он был уже на войне, мерз в окопах, был ранен в голову осколком снаряда. Это его и погубило… Ему было всего тридцать восемь.

Сутин сосредоточенно и горячо работал: он то опускал подрамник на мольберте на уровень глаз и усаживался на стульчик, то резко подымал его вверх и вскакивал на ноги.

— Ты еще не родилась, Симона, когда мы собирались в кафе «Ротонда». Кого там только не было! Мы хохотали до колик, хотя в животах у нас было пусто. Но все создавали шедевры — и Шагал, и Пикассо, и Кикоин, и Кремень, и…

— Сутин! — быстро вставила Симона и ослепительно улыбнулась.

— Да, и Сутин, — подтвердил художник, любуясь ее свежим и скуластым лицом с высокими дугами тонких бровей и миндалевидными глазами.

— Я тебе скажу, деточка, что шедевры создают голод и бескорыстие, а не сытость и благополучие. Сытое искусство всегда воняет деньгами, от него разит жадностью и пошлостью. Представь себе две ноги, которые разъезжаются на льду — одна нога искусство, а другая — мещанский комфорт. Им явно не по пути!

Симона Синьоре часто вспоминала разговоры с этим удивительным мастером экспрессии и накаленного цвета.

Домá в Кань-сюр-Мер, 1925
Домá в Кань-сюр-Мер, 1925

— Мы с Модильяни напивались и орали во все горло: «Да здравствует Утрилло!». Матисс и Пикассо взяли у Моди цветовую насыщенность, но никогда и нигде об этом не заикались. Как говорят в России, доброму вору все впору. Б-г с ними!

— Вот я пишу с тебя Джоконду, а ты не знаешь, что Аполлинеру пришлось посидеть в тюрьме, когда из Лувра похитили эту картину Леонардо. Да, «Мона Лиза» была похищена, а обвинили в этом по недоразумению Аполлинера и Пикассо, удобнее всего было свалить вину на художников-иностранцев. Гийом написал в «Пари-журналь» статейку, что видел статуэтки, похищенные из Лувра. Полицейские власти тут же навострили уши и заподозрили Аполлинера. Потом разобрались, картину нашли, а Гийом на этом сделал себе громкое поэтическое имя… Наша жизнь была наполнена возвышенным трудом. Пожалуйста, сядь ко мне в три четверти, я уже так наболтался, пора всерьез заняться живописью; наша профессия молчаливая, она требует тишины, молчания. Художнику много болтать нельзя. А то выболтаешь замысел, ничего себе не останется.

Он погрузился в работу, по временам выдавливая краски на палитру, они жирно струились из тюбиков.

А Симона задумалась о судьбе художника. Неясные переживания, связанные с ее собственной биографией, были в чем-то сродни тому, что рассказывал ей Сутин — этот странный, обаятельный и загадочный мастер.

Симона тянула семью, давала уроки английского и латыни, подрабатывала, где только могла. И училась на драматических курсах Соланж Сикар.

В оккупированном Париже часто устраивались облавы, задерживали всех подозрительных, охотились на евреев, чтобы тут же отправлять их в лагеря. Сутин не появлялся на улице, Симона покупала ему еду и краски. Ей нравился этот человек, наполненный жизнью и любовью. Мазки на его картинах вскипали, как волны на море. А как сильно воздействовала на нее эта отчаянная живописная экспрессия!

Потом окажется, что его картины помогали ей в актерской работе, питали ее творчество. На собственном опыте убедилась Симона в правоте слов Леонардо, что «живопись — лучший инструмент для познания мира». Она поняла еще одну важную вещь: натура человека не находит полного выражения во внешности. Остается еще многое, что можно выразить другими средствами — словом, взглядом, движением.

Симона Синьоре в любой роли старалась обходиться предельно лаконичными средствами. Но ее лаконизм был насыщен огромным темпераментом. В творчестве нет пограничных столбов, не зря же Хемингуэй говорил, что учился писать у Сезанна.

Итак, актерская карьера Синьоре начиналась с массовок. Первой заметной ролью была ее работа в картине Чарльза Крайтона «Против ветра». Англичане были в восторге. Молодая восходящая звезда быстро набирала высоту в актерской профессии. Уже следующая картина Жака Беккера «Золотая Каска» сделала громким имя Симоны Синьоре. Сюжет «Золотой Каски» режиссер извлек из уголовной хроники XIX века. Молодой столяр, влюбленный в женщину легкого поведения, убивает двух своих соперников и по приговору суда попадает на гильотину. Золотую Каску, так звали главную героиню, играла Симона.

Казалось бы, путана (говоря сегодняшним языком) должна была быть по всем признакам существом простым и примитивным, со всеми особенностями ее профессии. Однако эту роль играла большая актриса. В этой женщине было необъяснимое и таинственное очарование.

Симона Синьоре и Вивьен Ли. Кадр из фильма "Корабль дураков"
Симона Синьоре и Вивьен Ли. Кадр из фильма "Корабль дураков"

Может быть, Симона вспомнила картину, для которой она позировала Сутину — «Парижскую Джоконду». Художник наделил ее особым величием достоинства человека. Ведь они тогда много говорили об этом образе. Старые мастера часто писали своих мадонн с уличных женщин. — Почему жена простого человека стала лучшим (или одним из лучших) художественным образом в искусстве всех времен и народов? — спрашивала тогда Симона у Сутина. — Думаю, из-за живописи. Ведь живопись — это божественный огонь, которым человечество согревает душу, и благодаря ему видит путь вперед во тьме времен. Симона — Золотая Каска была очаровательна. Все мастерство, весь талант вложила актриса в эту роль. Симона Синьоре получила премию британских режиссеров и «Серебряную ленту» на фестивале в Венеции.

Какие глаза были у Симоны в этом фильме! Гипнотические, завораживающие, неповторимые. Строгая аскетичная манера игры — когда за внешним хладнокровием и таинственной непроницаемостью прячется живая человеческая душа, полная изящества, ума, иронии, юмора, сплавленных воедино личностью Творца.

Симона Стньоре и Ив Монтан в Москве
Симона Стньоре и Ив Монтан в Москве

Наконец-то и зрители в СССР увидели Симону Синьоре. Она впервые приехала в Москву на Неделю французских фильмов в 1955 году и была представлена фильмом Марселя Карнэ «Тереза Ракен». Это был фильм-событие в мировом кинематографе. Из-за мастерства режиссера — точного, глубокого, волнующего. Из-за Симоны Синьоре. Стало понятно, что Синьоре — одна из лучших исполнительниц сложных драматических ролей. Знаменитое для искусства «правило айсберга», когда над водой выступает только треть массы, а все остальное — под водой, было для Синьоре главным. Хемингуэй ввел в литературу XX века подтекст. Синьоре воспользовалась этим приемом в актерском искусстве. Она показала, что на экране можно жить, можно думать, чтобы чувства не выплескивались наружу, а бытовали на большой глубине. На глубине сердца и души. Актриса привлекала силу сдержанности; глубину внутренней жизни человека не декларировала, а воплощала с отточенным и совершенным мастерством.

Искусство Симоны Синьоре покоряло разносторонней трактовкой той или иной роли, крепким материализмом. Она всегда жила ролью, которую ей поручали.

С 1954 года она начинает работать в театре. Выдающийся режиссер Раймон Руло поручил ей роль Абигайль в пьесе Артура Миллера «Салемские колдуньи». Ей предстояло предстать перед зрителем в роли лживой и пустой, развращенной девчонки. Синьоре отказалась и попросила роль жены фермера — немолодой, замкнутой, цельной и страдающей натуры. Руло согласился. Потом был поставлен фильм.

В 37 лет Симона Синьоре получает на Каннском фестивале «Золотую пальмовую ветвь» за роль Элис в фильме «Путь в высшее общество» и «Оскара» от Британской и Французской киноакадемий. Успех полный и заслуженный. Но дело же совсем не в заслугах и наградах. Можно говорить о душе и глубине мысли, о многообразной палитре красок и большом мастерстве. 

Симона Синьоре осталась в памяти зрителей как великая актриса, создавшая непревзойденные образы на экране.

Она осталась Джокондой мирового кино.

(Опубликовано в газете «Еврейское слово», № 57)

Error

default userpic

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.