arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

Прозрение журналиста, часть II

Продолжение.
см. начало - Прозрение журналиста, часть I


Оригинал:
Швейцарские новости на русском.
Женева, 02.06.2014
Об Украине

Вообще, вся эта история с Украиной чрезвычайно тяжелая, и, опять же, очень трудно сказать, что будет. Поначалу говорили, что мы войдем со своими войсками, займем восток. К счастью, этого не случилось, правда, если там будут увеличиваться потери людей, кто его знает? Можно только сожалеть об Украине: страна разобщена, раздроблена, здесь одни, там другие, а по середине третьи. Но одно я вам скажу точно: Россия в лице Путина не допустит, чтобы Украина ушла из-под российского влияния в сторону Европы с тем, чтобы войска НАТО оказались на границе России, на юге. Не допустит. Можно говорить: «Да, но есть международные правила...». Не допустит!
Когда я разговариваю с американцами на эту тему, это происходит так:
- Вот представьте себе, что в Мексике революция. Можете себе представить?
- Да. В Мексике революция может быть точно.
- И что она очень антиамериканская, можно себе представить?
- Можно.
- И что вот эта новая власть, которая приходит в Мексике, очень боится, что Америка может оказаться агрессором. И поэтому эта новая власть приглашает российские вооруженные силы, чтобы защитить границу Мексики. Вы полагаете, американцы такое допустят? Вы помните, что было, когда ракеты попытались на Кубу отправить, да? Так вот — не допустят. И Россия не допустит. И все разговоры о противоракетной обороне в Польше, например, от северокорейской ракеты, которая, если и стрельнет на Америку, то не через эту [территорию], а, наоборот, туда, и от иранской ракеты, которой вообще нету, все понимают, что это такое, и почему. Опять же, об этом очень мало говорят, но это надо понимать. Это не вопрос соблюдения правил — это вопрос самозащиты и геополитических интересов, которые превалируют над всем. Это тоже надо иметь ввиду.

О демократии, свободе и информационной войне

Значит, часть моих иллюзий, развеянных, заключается в том, что, как говорит английское выражение: «Might means right», т. е., кто силен, тот и прав. К сожалению, это так и в международной политике. Без фанатизма, но это все-таки так. И, пожалуй, другая иллюзия, которую я потерял, это то, что демократия, вообще демократия ныне, перестала по существу работать. Я с большим удивлением прочитал - не в российских газетах - о том, что недавно в Лозанне верховный суд постановил, что выбрасывать руку вперед и кричать «Heil Hitler» не является преступлением, если это только выражение собственного мнения в публичном месте. Знаете, я — либерал, но есть некоторые пределы. А что это, если не выражение собственного мнения, а еще чьего-то? Вот эта демократия у меня вызывает большие сомнения.

Я все больше и больше убеждаюсь в том, что все абсолютно решают деньги. Это для меня печальное признание, но это так, поэтому я не с большим оптимизмом смотрю на будущее вообще. Я понимаю так, что свобода — это всюду все больше слова. Свобода печати — это коридор: в одних странах он узенький, в других — широкий, но коридор. Если вы попробуете пробить стены, то у вас будут неприятности в любой стране. Я это испытал, работая 6 лет в Америке. Нашу передачу с великим Филом Донахью (Phil Donahue) закрыли, потому что мы не согласились с некоторой цензурой. Я бы хотел в скобках заметить, что в России, когда проводят опросы общественного мнения и просят перечислить наиболее важные для вас проблемы, то проблемы свободы слова и свободы СМИ где-то на 26-ом, 27-ом местах, а на первых - проблемы ЖХК, проблемы инфляции, проблемы бедности, проблемы бюрократии. Вот это на первом месте. А
свобода вообще не волнует, не говоря о том, что вообще в России представление о свободе совершенно другое. Все-таки в России представляют свободу как волю: что хочу, то и ворочу.

Один великий американских судья в верховных судах США, его звали Оливер Вэндел Холмс младший (Oliver Wendell Holmes Jr), в 20-х - 30-х годах прошлого века высказался таким образом: «Человек не имеет права кричать «Пожар!» в битком набитом кинотеатре только потому, что он хочет кричать «Пожар!»» Почему? Последствия. Это называется ответственность.

Свобода и ответственность — они идут рядом. Самый безответственный человек — это раб, он вообще ни за что не отвечает, отвечает хозяин. Самый свободный человек, он и самый ответственный — он все время думает о том, что он делает. Так вот, в России другие представления пока что. И долго, долго, долго это будет развиваться, меняться и т.д. Еще хочу напомнить одно: все-таки давайте вспомним 300 лет татарского ига, столько-то веков крепостного права, когда собственный народ был превращен в рабов: их не импортировали из Африки, и, по существу, развитие страны без намека на демократию — это все не проходит незаметно. По сравнению с очень многими другими странами, история России чрезвычайно тяжела. Все это, наверное, нужно держать в голове, когда думаешь об этой стране. Очень легко говорить зло о ней, или смеяться над ней, или говорить с презрением, но бездумные слова и есть бездумные, или наоборот, продуманные, злобные и, как правило, неправильные: неточные и лживые. Сейчас идет информационная война, как ее называют, или говорят еще о холодной войне, но это смешно, конечно. Холодная война была войной идеологий, а в России нет идеологии, и ни о какой идеологической войне речи нет, конечно. Есть другая. Есть борьба, но я никак пока не могу найти телевидения, которое говорит правду - в Америке, ни в Англии, ни во Франции, ни в России, мало смотрю швейцарское, может быть, здесь другое. Каждый показывает только то, что он хочет для того, чтобы показать свою правоту. Вообще, журналистика перестала быть тем, чем она была, а именно: журналист должен информировать, как можно шире, не высказывая собственного мнения. Зритель, если это телевидение, или читатель, или слушатель должен сам делать свои выводы на основе полученной информации. Сейчас никого информация не интересует — интересует точка зрения. И поэтому каждый берет ту картинку, которая подтверждает ту точку зрения, которую нужно давать. Это очень печально.

Когда-то давно я был в Атланте, там, где создавалось CNN, с выдающимся Тедом Тернером (Ted Turner),  который зря продал его, потому что это телевидение стало совсем другим. Было человек 300 в аудитории, на сцене сидели разные журналисты, и встала известная американская журналистка Нина Тотенберг (Nina Totenberg) и сказала:

- Почему вы нас так не любите? Мы стараемся для вас, мы пытаемся говорить вам правду, почему вы нас так не любите?

И тогда рыжий долговязый англичанин с  BBC, все-таки еще приличное телевидение, встал, посмотрел на нее с удивлением, и сказал:

- Я не очень понимаю мою коллегу, журналистов любить не надо. Мы в Англии скрываем от своих детей, что мы - журналисты, потому что если они расскажут в школе, их будут бить.

Так вот, все изменилось. Мы хотим, чтобы нас любили, мы хотим говорить то, что вам нравится, а это не журналистика, это совсем другое. Поэтому еще одна иллюзия, о моей профессии, тоже кончается, по-видимому.
---------------------------
За этим последовали «вопросы и ответы», из которых мы выбрали наиболее, на наш взгляд, интересные.

Вы встречались со многими великими людьми. А что для вас «гений»?

- Что такое «гений», я когда-то спрашивал у своего папы, мне было 7 лет. Он сказал: «В 18 веке жил маленький мальчик по фамилии Гаусс. В 6 лет он пошел в школу. Там учитель учил их арифметике: складывать, вычитать, делить, умножать. Было 40 таких «архаровцев», как говорил мой папа, учитель был скучный. Однажды ему попалась интересная книга, он подумал, чем бы их занять, и сказал: «Значит так, дети, вы будете складывать все цифры от единицы до ста: 1+2+3+4+5+6...». Он сам не знал, какой ответ, но понимал, что это долгая история, и сел читать. Через две минуты маленький Гаусс поднимает руку. Учитель ему говорит:
- Тебе что, в туалет?
- Нет, господин учитель, у меня есть ответ.
- Да? ну и сколько это у тебя получилось?
- Господин учитель, 5050.
- Ну, а как это у тебя получилось?
- Господин учитель, представьте себе все числа в линейке от единицы до ста, вот смотрите, 1+100 — будет 101, 2+99 — это будет 101, 3+98=101. Мы дошли до 50+51=101 50 раз по 101 — будет 5050.
И учитель понял, что он имеет дело с гением, а гений — это тот, кто видит все не так, как другие. Вот, пожалуй, так я могу ответить.


В Вашей программе Вы неоднократно говорили, что есть черный список людей, которых Вы не можете пригласить. Есть ли у Вас ограничения в вопросах? Например, в одном из интервью, довольно давно, с Медведевым, не было никаких, довольно острых вопросов, которых мы ожидали?

Относительно черного списка: конечно, никакого черного списка нет, но есть понимание, что программу, которую я делаю, покупает Первый канал. Первый канал покупает не кота в мешке, первый канал желает знать, у кого я буду брать интервью. И Первый канал, в лице своего Генерального директора Константина Львовича Эрнста знает прекрасно, что есть люди, которые не должны появляться в эфире Первого канала. И все мы это понимаем. Нравится или не нравится — вопрос другой, но это так. Я могу и неоднократно делал это, сказать: «Я хочу пригласить...» На что мне говорят: «Ну, Владимир Владимирович, может быть, в будущем, сейчас — нет». Я, в ответ на это, могу сказать: «Ну, если так, то я вообще не буду больше делать программу», и хлопнуть дверью. Таких людей не много, но они есть, и, главное, что они не очень-то меняются за годы, все одни и те же.

Я выхожу в прямом эфире, поэтому что хочу, то и спрашиваю. Теперь насчет Медведева, отдельно взятого. Получилась очень странная история: я в одной программе сказал, что неплохо было бы, если бы Медведев пришел. Ясно было, что я не рассчитывал, на то, что он придет. Вдруг звонит мне его пресс-персона и говорит: «Вообще, это не метод приглашения, но Дмитрий Анатольевич к вам придет». Мало того, что он придет, он не попросил, чтобы заранее дали вопросы. Я никому их не даю, но бывает, что просят, а он не попросил, более того, согласился прийти в прямой эфир, а не в запись — это вообще совершенно неожиданно. И, наконец, я, как человек западный, понимаю, что с премьер-министром разговаривать надо вежливо, он — премьер-министр, а не швабра. Я считаю, что я задавал ему не те острые вопросы, которые задаются не для того, чтобы получить ответ, а чтобы показать: «Смотри, какой я». У многих интервьюеров показывается такое желание — показать себя. Они забывают о том, что главное в программе — это тот, кого ты пригласил. Если он не придет, ты — никто. Поэтому я очень деликатно обошелся с ним, это правда, и я об этом не сожалею, но у меня вообще никаких ограничений в том, чтобы спросить то, что я хочу, нет, и не было. Я вам расскажу, из чего я исхожу, задавая вопросы: я хочу задать те вопросы, которые хотели бы задать люди в своем большинстве, но не могут, потому что у них нет доступа. Я пытаюсь в этом смысле быть их голосом. Конечно, я задаю свои вопросы, но всегда думаю, волнует ли это кого-то.

Такое ощущение, что Вы с детства разочаровывались. А есть что-то, в чем Вы не разочаровались? Есть такое, что держит Вас на плаву?

Да, есть, конечно. Есть целый ряд человеческих качеств, в которых я не разочаровался — они для меня самые важные. Такие вещи, как преданность, честность, любовь — все эти вещи имеют для меня огромное значение. Я ведь больше говорил о политике. Есть несколько вещей, которые для меня являются принципиально важными.

Много лет тому назад, когда меня впервые выпустили - я же был невыездной более 30 лет, поскольку не захотел сотрудничать с КГБ -  меня выпустили в первый раз в 1977 году в страну народной демократии, так сказать, в Венгрию. [] Два дня гулял по Будапешту, случайно увидел кинотеатр, на котором было написано по-английски «Пролетая над гнездом кукушки» с Джэком Николсоном. Я не знал, кто такой Джэк Николсон, я не читал этой книги. Написано: «венгерские субтитры». Я вошел одним человеком, а вышел другим. Там есть сцены, когда главный герой, которого играет Джэк Николсон, его фамилия Макмерфи, пытается раззадорить людей, которые скрываются от общества в сумасшедшем доме, они боятся общества, и он все время с ними в споре. Он поспорил, что он сумеет оторвать от пола огромный привинченный умывальник. Спорит на сигарету, поскольку денег им не дают. И вот он пытается, у него жилы вздуваются, и кажется, что вот-вот сердце лопнет, но нет. Он выпрямляется, начинает уходить, они ему в след хихикают, а он поворачивается и говорит: « At least I tried» (По крайней мере, я попробовал). Для меня это просто стало открытием, потому что в конце фильма громадный индеец все-таки отрывает умывальник и убегает в ночь, но ведь он не попробовал бы, если бы не увидел Николсона, который не сумел, но попробовал.

Вот это одно из того, во что я абсолютно верю. Еще одно: незадолго до своей смерти мой любимый политический деятель, Авраам Линкольн, написал следующее: «Если бы я должен был не то, чтобы отвечать, а читать все то, что говорят обо мне мои недоброжелатели, в пору было бы закрывать контору. Я буду делать все, что я могу, пока могу. И если в итоге окажется, что я был прав, все слова моих хулителей не будут означать ровным счетом ничего. А если итог будет другим, то они тоже ничего не изменят».

Вам близки римские, католические, западные ценности. Тем не менее, Вы вернулись в Византию и работаете здесь. Вы не видите в этом противоречия?

Вся жизнь есть противоречие, я в этом убежден. Я вернулся не в Византию, конечно, но я понимаю Вашу аналогию. Я работал в Америке. [Я бы там остался], если бы не закрыли нашу программу с Филом Донахью, если бы я нашел работу, а я ее не нашел, потому что американское телевизионное руководство не простило мне моего пропагандистского прошлого, не захотели меня взять. Я оказался без работы. Я понимал, что не смогу дальше жить так, как я живу. Кроме того, все те годы, когда я был в Америке, я раз в месяц ездил в Византию и делал там свои 4 программы, которые шли очень успешно. Я вернулся, потому что мне надо было работать и потому что, как это ни покажется странных, и у меня нет на этот счет пока потерянных иллюзий, я чувствую, что то, что я делаю, многим нужно. Я это чувствую по тому, как со мной общаются самые разные люди. Я встречаю любовь, можно сказать, со стороны людей, которые говорят: «Спасибо за то, что вы делаете, не уезжайте, пожалуйста». Я понимаю, что нигде больше такого не будет. Именно что-то стоящее надо делать, наверное, именно в Византии.


Вопрос относительно украинской проблемы/трагедии: Вы сказали, что, наверное, останется за нынешним президентом России подвиг возвращения Крыма, но если рассуждать крупным масштабом, нельзя ли бояться, что останется другой результат? Ведь здесь [в Университете] мы занимаемся не только русистикой, но и славистикой. То есть, нельзя ли бояться, что то, что было между Россией и Польшей столько времени, будет между Россией и Украиной, или, по крайней мере, одним поколением молодых украинцев?

Конечно, можно бояться. Наверняка это будет, но одно не является отрицанием другого. Следствием является, но не отрицанием. Путин для русских останется тем, кто вернул Крым, он же останется повинным в том, о чем вы говорите, но сегодня это никого не волнует, по крайней мере, большинство Россиян об этом даже и не думают.

Вы являетесь кумиром поколений в нашей стране и за рубежом. Вы говорите, что вся Ваша жизнь была наполнена работой на 100%. Что для вас является отдушиной, когда вы находитесь наедине с собой?

Я бы попросил убрать трагические нотки. Я, на самом деле, очень счастливый человек. Я счастлив в своей работе, которую я обожаю, я счастлив в личной жизни, я счастлив в своих детях. А что еще человеку нужно, на самом деле? Это и есть самое главное. Я очень люблю общаться с собой. Как говорила одна из моих тещ, которая иногда разговаривала сама с собой: «Вы знаете, приятно иногда поговорить с интеллигентом». Так что я очень люблю читать, общаться с друзьями, я очень люблю ездить и много езжу, я просто говорю обычно о серьезных вещах, о которых, конечно, я думаю. Но я очень счастливый человек, пожалуйста, не сожалейте обо мне.

В Вашей книге меня потрясли две жизненные истории: Марии Владимировны Степановой и Анны Ивановны Зеленковой. Я не буду их пересказывать, но первая — это история о скифском золоте, вторая — о возрождении в Павловском Дворце. Есть ли в сегодняшней России подобный народ?

Я думаю, что такие люди создаются обстоятельствами. Конечно, родители имеют огромное значение, но, все-таки, обстоятельствами. Степанова, дочь блистательного царского капитана первого ранга, погибшего при Цусиме, взятая в семью царя Николая II, жившая в Зимнем дворце, воспитанная этим кругом, усвоившая некие представления, как сказал бы Маяковский, о том, что такое хорошо, и что такое плохо. Зеленкова — человек, совершенно преданный искусству, своей стране, ушедшая из Павловска последней, прямо перед немецкими танками, сумевшая вынести по одному кусочку всего, что там было (благодаря чему, потом все можно было восстановить) и вернувшаяся на первом танке. Это люди - штучные. Наверное, есть какие-то такие люди в России — они есть всюду, но все-таки они создаются, как бриллиант, под колоссальным давлением: революцией, гражданской войны, верой-неверой, преследованием, ГУЛАГом, победами. В результате, очень много шлака, но иногда выходят такие бриллианты.

Когда у Вас исчез акцент во время изучения русского языка?

Не было такого дня, когда я проснулся и сказал: «нет акцента». Эти вещи происходят очень постепенно, но со стороны моего отца все способны к языкам. У нас и подражательная и общая способность к языку. Мой отец говорил на нескольких языках без акцента, я говорю. Моя тетя переехала в 1955 году в Италию, не говоря по-итальянски. Через 4 года она сдала экзамен на право преподавания итальянского языка в итальянской средней школе. Моя внучка Маша усваивает языки, как губка. Это необъяснимая вещь, это такой дар. Я потому стремился говорить без акцента, что, как я говорил в самом начале, я хотел быть русским, я не хотел выделяться, чтобы могли сказать: «Это не наш». Я потом понял, что все это бесполезно, но это потом.

Относительно Вашей культурной принадлежности: представителем какой культуры Вы себя считаете? Считаете ли Вы, что культурная принадлежность перманентная, или переменчивая?

Я, конечно, продукт европейской культуры в широком смысле, как Ренессанс. Когда я в первый раз попал в Рим, много лет назад, в августе, была совершенно африканская жара. Я пошел на форт, расположенный ниже города, поэтому шума города вообще не слышно там, и была тишина, из-за жары никого не было, только цикады пели. Я ходил среди этих руин, у меня был мороз по коже при мысли о том, что здесь ходили и Цезарь, и все они ходили здесь, и в этот момент я вдруг понял: «Вот, откуда я. Вот это мое место». А когда я был в Иерусалиме, поразительно интересном городе, и стоял у Стены плача, я не почувствовал ничего. Вот не почувствовал. Не могу не вспомнить, что не так давно М.М. Жванецкий на своем юбилее рассказывал, что тогда был там, положил бумажку между камнями, записав там просто свой номер телефона: «Пускай Он мне позвонит».

Как Вы относитесь к современному российскому университетскому образованию?

Никак. Я не знаю, какое оно, я как-то не очень слежу. Я плохо отношусь к школьному образованию в России, мне не нравится ЕГЭ, я считаю, что не надо менять традиции, что советское образование было прекрасным за исключением одного: не учили людей думать, когда речь шла о литературе, об истории. Надо было соблюдать определенную линию, но сама система образования была, на мой взгляд, очень сильной, и более всего мне напоминает французскую. То, что сейчас происходит, мне очень не нравится, я думаю, что это изменится, традиции в конечном итоге должны возобладать.


Ваши телемосты были великим событием. Как Вам удалось это сделать практически?

Это смешная история, на самом деле. Смотрите, у власти в Америке Рональд Рейган. 1983 год. Империя зла, Советский Союз окажется на свалке истории, прекратились все обмены: спортивные, научные, образовательные, культурные — все закончилось. Вот-вот может начаться. Группа американцев и группа советских людей, представители так называемой «гражданской дипломатии» собираются и говорят: «Что делать? Как быть?» И был такой человек, гений, как я считаю, его звали Иосиф Гольдин, советский, если можно так сказать, который предложил поставить громадные телевизоры, трехэтажные, на главных площадях во всех городах мира, чтобы люди смогли друг на друга посмотреть и друг с другом разговаривать — тогда никогда не будет войны. Давайте используем телевидение, давайте друг на друга посмотрим. И стали работать, возникла идея этого телемоста. Надо сказать, что, как это ни странно, советская власть, - а без партии и правительства это было невозможно - на это пошла. В Америке как-то партии-правительства не имели значения, но нашелся такой человек, который сказал, что ему это интересно. У меня нет времени, чтобы подробно это рассказывать, но это была запись, а не прямой эфир, так как разница во времени 11 часов: там Сиэтл, а у нас Ленинград. Кроме того, американский вариант должен был влезть в формат обычной программы Фила Донахью, это 44 минуты, а мы разговаривали 3,5 часа. Наш вариант все-таки длился полтора часа. И вот председатель Гостелерадио, Аксенов, такой, что «гвозди бы делать из этих людей — не будет крепче в мире гвоздей», созвал заместителей и нас и предложил посмотреть программу. Я понимал, что сейчас все решится: либо буду дальше работать, либо уволят к чертовой матери. Он посмотрел, а ему, конечно, надо было быть не председателем Гостелерадио, а профессиональным игроком в покер, потому что на лице — ничего. Закончилась, он поворачивается к своему заместителю по телевещанию, Александру Петровичу Евстафьеву, говорит:
- Ну, что? - А он не знает, что надо сказать, но все-таки выдает:
- Вы знаете, очень сыро, да и потом, это же в Ленинграде снято, ну давайте покажем пока только в Ленинграде, а там посмотрим. Кроме того, сейчас грядет съезд партии — надо подождать.
Обращается к Орлову — заместителю по радио. Его кличка была «плата за страх» - он боялся всего. И он говорит:
- Что это? О каких-то евреях, о каких-то невыезжающих, зачем нам это показывать?
И я понимаю: все, нам конец. И тут представитель ЦК партии, который курирует телевидение, говорит:
- Вы знаете, то, что мы сейчас увидели — это настоящее телевидение. Мы должны гордиться такой программой.Я не поверил своим ушам, а Аксенов поворачивается к своим замам и говорит:
- Вам бы неплохо выпить для смелости. Я хочу поздравить наших товарищей с очень хорошей работой.
Ну, и все, победа. Потом выяснилось, что Горбачев и Яковлев уже видели это, и сказали, что это то, что надо. Вот, что произошло. А со мной произошло, что меня никто не знал до этого в Советском Союзе, а после этого узнали буквально все, я стал знаменитым и получил 77 тысяч писем. В них были две ценные мысли. Первая: «Уважаемый товарищ Познер! Где Вы нашли тех идиотов, которые были в Вашей студии? Вот если бы Вы пригласили меня, я бы...». А вторая, еще более ценная мысль, действительно: «Мы увидели свое лицо, и оно нам не понравилось». Американцы говорили то, что думали, и ни о чем не беспокоились, а наши — нет. Если я и войду в историю, то именно этим.

По вашему мнению, есть ли в России место для мероприятия, подобного Майдану?

Хочу напомнить вам, что Путин сказал публично, что он понимает, почему люди вышли на улицу, что им так надоело правительство, которое воровало, предавало, их мнением не интересовалось, и т.д. Любой человек, который хоть сколько-нибудь думает, понимает, что если десятки тысяч людей выходят на улицу и не уходят ,даже когда очень опасно, значит, для этого есть причина, и она не заключается в том, что кто-то им дал денег. Конечно, многие это понимают. Другое дело, что многие также понимают, что когда такие вещи происходят, есть заинтересованные стороны, и с той и с другой стороны интересы очень разные. Я не люблю это обобщение, но «на западе», желание оторвать Украину от России есть, и желание попридержать Украину и не пускать ее никуда есть в российской политике. Этим и пользуется, но, что касается самого Майдана, то есть самовыражения народа, то я считаю, нельзя к этому относиться отрицательно.Другое дело, что то, как это подавалось в течение длительного времени: как разгул нацизма, Правый сектор, представители которого на недавних президентских выборах получили порядка полутора процентов [голосов], но были представлены как чуть ли не главные силы, — конечно, вранье.
Все-таки телевидение действует на людей эмоционально. Недавно был опрос в России: «Каким телевизионным журналистам вы более всего доверяете?» На первом месте Дмитрий Киселев, на втором месте Владимир Соловьев, на третьем месте ваш покорный слуга. Я говорю это к тому, что они — мастера своего дела. Киселев — это просто МХАТ, поэтому в их подаче Майдан — это сборище бандитов, фашистов, и так далее, но мы все жертвы этого телевидения. Если вы думаете, что на вас ничего не действует, то я вас уверяю, что вы ошибаетесь. И на меня действует. Для меня самый яркий тому пример был, когда я поехал в Иран: я же знал, что там, во-первых, все боятся, женщины все в черном, и все только кричат «долой американский империализм!» А я приехал в совершенно другую страну. Женщины не то что не в черном, а косынки уже где-то вот здесь [на затылке], накрашены ярко, улыбчивые, приветливые: «А откуда вы?» «А как вам нравится ваша страна?». Ну совсем другое. Не демократическая страна, нет, но мне же показывают другое, и я верю. Так что я хочу вам сказать: сомневайтесь!


От редакции "Наша Газета": Редакция выражает благодарность Юлии Климовой за помощь в подготовке этой публикации.
Tags: Россия сегодня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments