arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

Прозрение журналиста, часть I

Оригинал:
Швейцарские новости на русском.
Женева, 02.06.2014

Актовый зал старинного университетского здания был полон, за отсутствием лож блистал балкон. Многие вообще провели все два с лишним часа выступления Владимира Познера, прислонившись к стене или присев на ступеньки. Судя по бурным реакциям на анонс встречи на нашей странице в Фейсбуке, среди присутствующих было немало и наших читателей, и мы сразу предлагаем им поделиться своими впечатлениями в пространстве, отведенном для комментариев. Однако другие наши читатели, живущие далеко от Женевы, приехать не смогли и просили нас рассказать, как все было. Что мы и делаем, причем, следуя утверждению ВВП (Познера), что журналистика должна как можно шире информировать, а не высказывать свое мнение, приводим его выступление почти целиком, с самыми незначительными сокращениями. Для облегчения восприятия мы разбили получившийся очень длинный текст на главы. А выводы вы сделаете сами. Итак.

Вступление

Спасибо, уважаемый профессор Нива, что Вы меня пригласили. У меня к вам есть два заявления. Одна — это просьба, другое — объяснение. Просьба: если можно, выключите мобильные телефоны, а если нельзя, тогда выйдите с ними, пожалуйста. Второе: все, что я говорю, абсолютно все — это моё мнение, а не чье-либо еще. Просто я считаю важным это подчеркнуть, чтобы больше не говорить об этом.

С легкой руки профессора Нива этот вечер назван «Прощание с иллюзиями». Очевидно, это навеяно моей книгой. Книга, которая далась мне с огромным трудом, потому что я пытался разобраться в том, как я потерял веру, которая была для меня чрезвычайно важной. И еще я пытался разобраться в своих отношениях с моим отцом, который, собственно говоря, и являлся тем человеком, который внушил мне эту веру. Писал я книгу по-английски, потому что я все-таки начинал свою жизнь и на английском и на французском языке. Решил я писать на английском, тем более, что по-французски я плохо пишу: я очень мало учился во Франции. Говорить я говорю, а пишу я с ошибками. Я решил, что потом я ее просто переведу на русский язык, но, к тому моменту, как я ее завершил, тогда, в 1989 году, я от нее так устал, я так настрадался, что мысль о том, что я сейчас буду ее переводить, была совершенно невозможной. Я сказал себе: «Ну, чуть-чуть подожду, отойду». Ну, и чуть-чуть подождал: всего 18 лет, и в 2008 году я все-таки перевел книгу, или, лучше сказать, книжку. Мне иногда говорят: «Вот почему Вы говорите книжка, а не книга?» Был у меня один друг, замечательный совершенно человек: прекрасный, талантливый Петр Вайль, он о своих книгах говорил «книжка». Я как-то спросил его: «Петь, почему книжка?» Он сказал: «Ну, потому что книги писали Достоевский, Толстой, а я пишу книжки». Я тоже. 

Так вот, я ее перевел, прочитал заново и понял, что это невозможно: за 18 лет мир изменился, да и я сам очень сильно изменился — и как же быть? Я не хотел, чтобы она появилась такой — это все-таки не художественная литература, а документалистика, что ли. Переписать ее, сделать вид, что я тогда еще, в 1989 году все понимал, не совсем порядочно, или совсем непорядочно, поэтому я долго думал и, наконец, через 2 года решил, что я введу другим шрифтом свои мысли по поводу написанного и по поводу сегодняшнего дня. Вот в таком виде книжка вышла. Да, эта книга — прощание с иллюзиями, которые родились очень давно.

Детство и самоидентификация

Когда моя семья, мой отец бежали из оккупированной Франции в 1940 году в Америку и уже когда мы были в Нью-Йорке, фашистская Германия напала на Советский Союз. Мой отец купил большую карту европейской части Советского Союза, прикнопил ее к шкафу и черным карандашом рисовал наступления немцев. Мне было 7 лет, он меня ставил против этой карты, рисовал штрихом таким и говорил: «Вот, видишь, они наступают. Вот имей в виду: они никогда не возьмут Москву, они никогда не возьмут Ленинград, потому что социализм непобедим». Мне 7 лет. Все знакомые выражали ему сожаление по поводу того, что вот-вот Советский Союз капитулирует. Но потом он красным рисовал контр-наступления и мне же говорил: «Вот, видишь, я же тебе сказал...» Это, если хотите, был первый мой такой урок политграмоты, как когда-то говорили. Я понимал, что да, социализм совершенно непобедим, что всех остальных-то Гитлер победил, а Советский Союз — нет, не смог. И мне страшно захотелось быть русским. 


Меня звали Владимир, и папа Владимир, но у меня три имени: я еще Жеральд, потому что мама моя Жеральдин, а еще я — Дмитрий, потому что мой крестный отец был приятелем моего отца по баскетбольной команде, и звали его Дмитрий Волков, Митя, он же Люпус. Но я никогда не считал себя русским, вообще не думал, кто я, когда мне было 7 лет. 

Кстати, как раз тогда я узнал, что я - еврей. Я шел по улице в Нью-Йорке, по Бликер-стриту (Bleecker Street), и ко мне подошли два мальчика, которые были побольше меня, и один спросил: 

− Ты — еврей? 

А я не знал, что это вообще. Я понимал, что он спрашивает что-то не то. А я, когда боюсь, делаюсь очень наглым — это моя такая защита. Я сказал: - А тебе какое дело?

На что он, обернувшись к своему приятелю сказал: «Давай снимем с него штаны и поймем!»
 Причем тут штаны, еврей — я тоже не очень понимал, но я не хотел, чтобы с меня сняли штаны, и я побежал, а бегал я довольно хорошо. Побежал, побежал и завернул за угол и с полного хода [врезался] просто в громадного полицейского. А должен вам сказать, что полицейские Нью-Йорка тогда сильно отличались от нынешних. Во-первых, они все были ирландцами, и никто из них меньше шести футов росту, то есть, 1.82, не был. Сейчас есть всякие: пузатые, и маленькие, и даже женщины. Я влетел, он схватил меня, говорит: «Ты что?!» А я ревел уже, говорю: «Вот, они...» - и в это время они-то и появились. Они оказались ирландцами, и он их схватил так, как двух собак, поднял, и сказал: «Да вы что?! Я скажу отцу такому-то, что вы..» Ну, короче, они заплакали, он их обратно поставил так, что тротуар чуть не треснул, и мне сказал, чтобы я перестал реветь. Вот тогда узнал, что, оказывается, я — еврей.


Много-много-много лет спустя я был на одном корабле с нынешним президентом Израиля. Господин Перес пригласил меня поужинать. Он — милейший человек с огромными, древними, печальными, мудрыми еврейскими глазами. Он очень любит говорить, хорошо говорит, а жена его молчит, потому что понятно: один из двух. И в какой-то момент я ему сказал: «Господин Перес, помогите мне, пожалуйста. Вы понимаете, я не могу понять, кто я. Я родился во Франции, от французской матери, я крещен в католической вере, причем не где-нибудь, а в Соборе Парижской Богоматери, поэтому я не могу быть евреем по догме. С другой стороны, я — атеист, поэтому как-то не очень понятно. Папа мой - русский еврей, но он никогда не считал себя евреем — он считал себя русским интеллигентом и не хотел быть евреем. Я вырос в Америке, ныне живу в Советском Союзе, я не могу понять — кто я». А он говорит прекрасно по-английски, но с сильным очень таким израильским акцентом, но, если по-русски, то он сказал мне примерно так: «Вы знаете, если вы не знаете, кто вы, то скорее всего, вы — еврей».

Формирование иллюзий

Возвращаясь в детство, я ужасно хотел быть русским, хотя, конечно, ни одного слова на русском языке не знал довольно долго и мечтал о том дне, когда мы приедем в эту замечательную страну, о которой папа рассказывал мне, что страна справедливая, что там нет расизма, что там нет богатых и бедных, а есть просто люди, которые живут нормально, что это страна справедливости. Папа мой в это верил. Эмигранты вообще либо ни во что не верили в отношении Советского Союза, либо, напротив. Ведь либо надо было верить целиком, не задавая никаких вопросов, либо не верить совсем. Он был из тех, кто верили целиком, потому что, конечно, если бы он хоть на долю процента верил в то, что существует ГУЛАГ и что людей его типа расстреливают, разве он привез туда свою жену и детей?! Конечно же нет. Более того, он, как и многие, кстати говоря, интеллигенты за рубежом (и не только те, кто были из России) работал на советскую разведку. Не как офицер разведки, не как профессионал, а просто как человек, который поддерживал, хотел помочь.


Был такой момент: в Америке я был в лагере во время войны. Хотел сказать: «в пионерском», но это не совсем точно. Я всем говорил, что я русский, и, к своему ужасу, узнал в один прекрасный день, что приезжает делегация советских женщин. Все ожидали, что я буду с ними говорить по-русски, а я ничего не знал. Более того, решили для них устроить концерт, чтобы мы спели для них песню хором: «Полюшко-поле». Я знал эти слова, потому что у моей тети были пластинки Краснознаменного хора имени Александрова, и там была эта песня, но больше я ничего не знал. Однако решили, что я должен солировать. В день приезда этих женщин я спрятался, но меня нашли. Меня вытащили. За всю мою жизнь, я вам говорю искренне, такого позора у меня не было. Я спел «полюшко-поле», а дальше — абракадабру. Полную. Аплодисменты были бурнейшие, гораздо сильнее ваших, но я вам еще не спел, подождите. Эти женщины проявили невероятный такт, гладили меня по голове и говорили, что я замечательный мальчик.

Первые разочарования

Приехали все-таки мы в Союз. Для начала меня не приняли в университет из-за моей фамилии, из-за моей биографии, хотя я сдал экзамены так, как надо было. Это был первый такой звоночек. Это вообще была смешная история, потому что женщина, которая мне сказала, что меня не приняли, сделала это так, уже на улице: «Я Вас не знаю, вы меня не знаете, но имейте в виду: Вы прошли, только вот фамилия у Вас плохая, да и биография не годится никуда».


Я пришел домой, у нас не было квартиры еще, мы жили в гостинице Метрополь. Сказал своему отцу: «Куда ты меня привез? В Америке мне били морду за то, что я защищал черных, а здесь, что?» Ну, папа пошел воевать, а тем временем меня призвали в военкомат, и меня принимал человек по фамилии Рысь. Майор Рысь, который исключительно вежливо со мной разговаривал, по имени-отчеству, несмотря на то, что я был совсем молодым. И сказал мне: «Ну что ж, Владимир Владимирович, давайте мы вам определим в разведшколу». На что я ему сказал: «Как это получается? В университет меня не принимают из-за того, что у меня не та фамилия и не та биография, а в разведшколу принимают?» На что он сказал классическую фразу «У нас ведь разные учреждения». Но в разведшколу я не пошел. не буду вам надоедать с этим.

«Я очень хотел верить»

Я очень верил, я очень хотел верить. Я был в агитбригадах, я ездил на строительство Братской ГЭС, я был активным комсомольцем, хотя меня не хотели принимать в комсомол. Вернее, хотели, но одна девушка встала и спросила меня во время собрания: «Владимир, а вы боролись за права американских рабочих, будучи в Америке?» Я сказал: «Нет». «Как? Вы не были в подполье?» Я говорю: «Нет». И тогда она обратилась к своим сокурсникам: «Мой папа посол в Китае, и он говорил мне, что таких людей принимать в комсомол не надо».

Но меня приняли. 

Так вот, эта вера привела меня к тому, что я стал журналистом. Я беру это слово в кавычки, потому что в Советском Союзе не было журналистов — все были пропагандистами, так или иначе. Вообще журналистов официально в Советском Союзе называли «солдат идеологического фронта». А что солдат? Он получает приказ, выполняет. Если хорошо выполняет — получает поощрение: медаль, орден, повышение в чине. Может стать генералом, но все равно получает приказ. Поэтому я не могу себя тогда назвать журналистом, я был еще пропагандистом, но я был активнейшим пропагандистом, потому что я пропагандировал не внутри, не на советского читателя или слушателя или зрителя, хотя меня до телевидения не допускали. Я работал на «туда», я был «Made in the USSR» для потребления в Соединенных Штатах. Я доказывал преимущество советского строя. Я, конечно, понимал, что я лукавлю в чем-то, но я был абсолютно убежден, что все-таки, несмотря на все проблемы, которые существуют в этой стране, тот опыт, который пытаются совершить, тот путь мне нравится.

Мне нравится, когда всех учат бесплатно, мне нравится, когда у всех людей есть крыша над головой, когда никто не живет на улице. Мне нравится, когда не надо волноваться, можешь ты заплатить врачу или нет — мне это все нравилось. Другое дело, что качество сильно страдает. Это — другой разговор, но, как идея, к чему можно пойти, когда все равны, а не так, как у Оруэлла: «Все животные равны, но некоторые равнее». Мне это очень нравилось. И я много видел примеров того, как в стране неграмотные даже, были поразительные люди — все это я видел. А то, что я не хотел видеть, я не видел.

Трещина

Наверное, самый для меня тяжелый удар в смысле моей веры, моих иллюзий, это правда 1968 года, когда вошли советские танки и когда был раздавлен социализм с человеческим лицом. Вот тогда образовалась трещина. Я, конечно, пытался все равно найти оправдания, что «да, но...» И мы всегда их находим, когда надо защитить то, что мы любим: детей своих, жен, мужей. До определенного момента, конечно. Но уже тогда я понимал. Ведь когда появился Хрущев, начались 60-е, и вдруг что-то стало меняться, и был ХХ-й съезд, и писатели, и художники, и надежды, и спутник, и Гагарин, и вот это все — подъем такой. Надо было там жить, чтобы это почувствовать и помнить, и все это шло, шло, шло, даже после того, как Хрущев ушел, в 1964-м. Но после 1968 все это закрылось со страшным треском.

Выход в эфир и признание в грехе

Ну, а дальше шла такая внутренняя борьба: нежелание видеть правду и продолжение пропагандистской работы. Сначала в Агентстве печати Новости, в журнале «Soviet Life», который издавался правительством СССР в обмен на журнал «Америка», который издавался правительством США, потом в журнале «Спутник». (Удивительный, кстати, журнал, единственный советский журнал, который продавался и был куплен крупнейшими издателями Англии, Франции, Испании, Западной тогда Германии, Японии, но он недолго просуществовал). И, наконец, на Гостелерадио СССР, на иновещании, то есть «Голосе Москвы». Меня никто не знал, потому что это все было «на туда». Более того, мы называли иновещание «могилой неизвестного солдата» - нас никто не знал.

Но в Америке-то меня стали узнавать. Случилось так, что одна американская журналистка, довольно известная, сказала своей компании ABC, одной из крупнейших кампаний Соединенных Штатов): «Хватит нам показывать диссидентов, давайте покажем такого, советского, так сказать».


Меня пригласили в эфир. Американцы привыкли видеть «русских» в зеленой фетровой шляпе, вот с такой мордой, которая не влезает в телевизор, с акцентом. И тут появляется какой-то американец, ведь я говорю как американец, как житель Нью-Йорка, и психологически я говорю на этом языке — кто это вообще такой? Необыкновенный успех, рейтинг, а рейтинг, как вы знаете, для телевидения — это вообще все. И стали меня приглашать, и приглашать, и приглашать, и вдруг я в Америке стал знаменитостью. Просто знаменитостью. Кончилось это все очень плохо. Появилась, во-первых, статья в газете New York Times, что мол Леонид Брежнев, возможно, и возглавляет СССР, но голосом Советского Союза для нас является Владимир Познер. Если вы думаете, что мне от этого было хорошо, вы сильно ошибаетесь. А я уже вознесся, я просто был от себя в восторге, что так у меня это все получается. Но плохо кончилось, когда один американский журналист пришел брать у меня интервью. И в какой-то момент он говорит:
- Мистер Познер, скажите, пожалуйста, а Вы можете не соглашаться со своим правительством?
На что я сказал, не задумываясь:
- Конечно! 
А он спросил:
- Ну, а например?
Тут я почувствовал, что что-то я не совсем аккуратно это сказал, но, раз сказал…
- Ну, например, вот я против смертной казни, а правительство мое «за».
«Это, говорит, интересно, а вот что-нибудь такое международное?»
Ну, что делать? Говорю:
- Вот, например, Афганистан. Я полагаю, что мы будем сожалеть об этом деле.

На следующий день в агентстве «Associated Press» вот такими буквами: «Владимир Познер считает: ...» У меня был добрый друг в главной редакции радиовещания, который, увидев это на ленте, оторвал и побежал к высокому начальству. Был такой Энвер Назимович Мамедов. Очень умный, блистательный человек, заместитель председателя Гостелерадио СССР, и он ему сказал:
- Энвер Назимович, что бы Вы сделали с человеком, который сказал, что мы будем сожалеть об оказании братской помощи братскому народу?
- Я бы его уволил.

На что тот сказал: «Пожалуйста!» И протянул бумажку.

Меня не уволили, но, в общем, было плохо. Было очень плохо. 

Чтобы закончить эту часть моего выступления, я хочу сказать, что постепенно пришел к выводу, что, во-первых, я совершал грех, занимаясь той работой, которой занимался. (Я вышел из партии, когда это было не совсем «модно». Но это так, в скобках.) Я поклялся себе, что я больше не стану членом никакой партии никогда, что я не буду работать ни на какую власть, нигде и никогда, и что постараюсь не работать вообще ни у кого, а быть, как мне свойственно, независимым. Я не хочу, чтобы это звучало очень вычурно, но когда я вам говорю, что это грех, я так считал, я так считаю, и я его отрабатываю. Я стараюсь своей работой искупать этот грех. Я пришел к выводу, что, по-видимому, человек так устроен, что идея социализма нереальна для него, что мы по своему устройству не способны жить так, как это предписано. Я думаю, что Маркс был прав, когда он анализировал капиталистическое общество, но это — другой разговор, экономический. Идея, что можно так изменить человека — я убежден, что это не так. Жаль, но это не так.

Расставание с иллюзиями

Я расстался со всякими иллюзиями в отношении России. Тут я прошу меня понять правильно: я постепенно для себя понял, что Россия, в связи со своей историей, чрезвычайно драматичной и тяжелой, если не сказать трагичной, еще долго будет идти, прежде чем выйдет на тот уровень, когда можно серьезно говорить о ценности отдельно взятой человеческой жизни, о таких вещах, как свобода, гражданское общество.


Не так давно я в своей программе интервьюировал замечательного польского кинорежиссера Кшиштоф Занусси, и спросил его:
- Скажите, пожалуйста, когда говорят «Западная Европа» и «Восточная Европа» - это, все-таки, понятие географическое?
На что он сказал:
- Разумеется, нет.
- Тогда что это?
- Очень просто: одни страны берут свои истоки от Рима, от христианства Римского что ли, другие — от Константинополя, от Византии. Так вот, первые — это западная Европа. Например, Польша — это западная Европа, а те — это восточная. Например, Греция — это восточная Европа. Католицизм и православие определили менталитет, взгляды и тех, и других. 



О православии и совке

Что касается России, и за это свое мнение я уже получал неоднократно самые нелестные высказывания, но на мой взгляд, то, что Владимир Красное Солнышко, имея возможность выбирать, выбрал православие — это трагедия. Я говорил и говорю, что из всех видов православия, которые мне известны - а православная церковь существует в Румынии, в Болгарии, и в Греции, и т.д. - Русская православная церковь наиболее мощная, наиболее закрытая, наиболее антизападная. Ее ценности, в связи с этим, более чем консервативные, реакционные. Это сказывается вообще на развитии России.

Я считаю, что в России есть две кардинальные проблемы. Эта - одна из них, и ее преодоление - чрезвычайно сложная и долгосрочная задача. Второе — это то, что Россия остается советской страной. Позвольте уточнить, что я имею в виду: те люди, которые возглавляют сегодня Россию и в политике и в экономике, все они или их подавляющее большинство родились в Советском Союзе, ходили в советскую школу, были пионерами, комсомольцами. Многие, если не большинство, - членами партии. Они — продукт того общества. Они сформированы тем обществом. Это не их вина, это не их достижение — это просто так. Они попали в новое общество. Оно другое, но мозги-то, взгляды, менталитет оттуда. Мир, в том числе западный, не желает об этом говорить, не проявляет никакого терпения к этому, а напрасно, потому что ничего с этим нельзя сделать. Это — результат исторического развития, это не выбор, это так случилось. И пока этих людей не сменят те, которые вообще не знали этого порядка, даже от родителей ничего не получали, только, может быть, от дедов и бабушек, только когда эти люди станут управлять страной, можно всерьез надеяться на настоящие изменения. Это долгий процесс, еще два поколения, как минимум. 


Есть такой анекдот, я его очень люблю. Состоялась всемирная конференция, целью которой было определить этническое происхождение Адама и Евы, поскольку в Библии об этом ничего не сказано. Это было в глубокое советское время. Со всего мира приехали делегаты. Выступил французский делегат и сказал: «Разумеется, они были французами, ведь кто, кроме французской женщины, пожертвовал бы раем ради любви?» Выступил английский представитель и сказал, что, при всем уважении к моему французскому коллеге, настаивает, что это были англичане, так как кто, кроме английского джентльмена, пожертвовал бы раем ради своей дамы? Выступил советский делегат, и сказал: «Все это буржуазная ересь. Они были советскими людьми, и у нас есть три доказательства: во-первых, у них было только одно яблоко на двоих; во-вторых, у них, по сути дела, не было одежды, и, в-третьих, в главных, они при этом думали, что живут в раю». 


Всякий анекдот, если он хорош, имеет глубокий смысл. В раю - не в раю, но я прекрасно помню себя студентом, помню своих товарищей, помню поездки на Братскую ГЭС. У людей, которых я встречал, безусловно было убеждение, что они живут в самой лучшей стране. Как говорил мой любимый Михаил Михайлович Жванецкий: «Кто не видел других туфель, наши туфли вот такие». И они в самом деле не видели других туфель. Но все-таки это ощущение было чрезвычайно важно для людей.

«Все – вранье» и популярность Путина

Так вы представьте, если чуть-чуть это перевести в другое русло. Представьте, что вы — глубоко верующий человек, и что всю свою жизнь для вас вера — это самое главное, и вы живете в соответствии с этой верой. И в один прекрасный, или, наоборот, ужасный день, вам доказывают, что Бога-то нет. Это уже доказано: его нет. Что происходит с вами? Вы оглядываетесь на свою жизнь и думаете: «Ради чего это все? Ради чего?» А тут уже, применительно к Советскому Союзу: «Ради чего мои родители, мой дед погиб на гражданской войне? Оказывается, все зря, оказывается, все вранье, оказывается, обманывали!» Тогда что происходит с человеком? Есть варианты: одни выбрасываются из окна, и такие были, другие становятся просто бандитами: «Да ну, к чертовой матери все!». Еще одни думают так: «Ну, ладно, жили ради других, сегодня я живу ради себя, и пропади все пропадом». Вот это и произошло в стране, которая теперь называется Россия. 

Какое может быть гражданское общество? Какое чувство может быть, что: «Я — гражданин, это моя страна, и я обязан делать, что от меня зависит..?» Это все — вранье, нам уже все соврали.

Меня могут спросить: «А как вы объясняете невероятную популярность Владимира Владимировича Путина, если это так?» Объяснение на поверхности: русские люди, в своем безусловном большинстве, генетически считают себя великим народом и свою страну - великой державой, и требуют к себе соответствующего отношения. Думаю, не без оснований – кое-что дали миру. 
Да, скажут, в советское время нас, конечно, не любили, но зато, если мы чихали, простужались все, то есть, нас уважали. Вот уже 20 лет с того момента, как не стало Советского Союза. Нам говорят: «Вы проиграли холодную войну? Ну и сидите. Кто вы такие? Хватит. Пошумели — и достаточно».


Колоссальная ошибка со стороны запала, в частности, Соединенных Штатов Америки. Вы знаете, я о Европе даже не говорю, какая Европа? Европа, на самом деле, географическое понятие, она не действует, как единое целое, к моему большому сожалению, потому что я считаю себя, главным образом, европейцем. Так вот, Соединенные Штаты могли что сделать: вспомнив конец Второй мировой войны, вспомнив замечательного государственного деятеля Джорджа Маршалла, разработать некий «новый План Маршалла», не просто бросая большие деньги на помощь, а направляя, очень точно, как использовать те деньги, чтобы завершить это коммунистическое дело, но, главным образом, развивать демократию. Развивать. А вместо этого они сказали так: «Вы 45 лет нас пугали, теперь мы вам покажем!» И показывали, когда была вся эта история с Югославией: без всякого ООН, без всякого разрешения, голосования в Совете безопасности, просто решили: «Надо бомбить». И бомбили. Россия кричала:
- Не надо! Не надо!
- Косово надо признать?
- Не надо, не надо, Косово столько веков является частью Сербии.
- Получите! Ваше мнение нас не интересует.

Тогда многие, в том числе ваш покорный слуга, сказал: «Вы открыли ящик Пандоры. Если вы с Косово так поступили, тогда смотрите, будет еще». И вот оно пошло: Абхазия, Южная Осетия, и на этом не закончилось. Значит, 20 с чем-то лет, с общей точке зрения русских, ими помыкали. Пришел к власти В.В. Путин, который оказался, как мы сегодня понимаем, довольно выдающимся политическим деятелем, особенно на фоне нынешнем. В 2007 году, в Мюнхене, выступая перед всеми главами западной Европы, США, он сказал, что так с нами обращаться нельзя. Мы этого терпеть не будем. Ох, как это не понравилось!


Вы поймите меня, я не патриот, я пытаюсь быть максимально объективным. Я не очень люблю Владимира Владимировича, он меня тоже, наверное. Но не в этом дело, просто я вам говорю факт. И возникло чувство: «Ага, вот у нас наконец-то появился наш человек, который будет отстаивать наши интересы». И Крым — это просто апофеоз, это «вот вам всем!» Вы говорили, чтобы мы сидели, молчали, так вот теперь вы сидите, и вы ничего с этим не поделаете. Его популярность сегодня где-то 86-87% - это же феноменально, но это не на пустом месте — чувство гордости вернулось. Россия вернулась, и это благодаря Путину. Ему верят. Поразительно, что запад никак не может этого понять.

ТВ и политика

Почему нету желания разобраться? К Горбачеву исключительно отрицательное отношение, к Ельцину исключительно отрицательное, а вот к этому почему-то исключительно положительное. Когда Ельцин пошел на второй срок, у него популярность была 5%, а у Зюганова 35%, и было совершенно понятно, что следующим президентом будет Геннадий Андреевич Зюганов. И тогда люди, владевшие телевидением в России, а именно, Б.А. Березовский, владелец Первого канала, тогда ОРТ, и В.А. Гусинский, владелец НТВ, и власть, которая владела Вторым каналом, собрались вместе и сказали: «Нет, мы этого не допустим. Нужно мочить Геннадия Андреевича и поднимать рейтинг Бориса Николаевича». Что и сделали. Геннадия Андреевича вообще не пустили на экран, ни разу, а Ельцина только поднимали. 

Кстати, кто поднимал? Те самые журналисты, которые были народными героями: «Взгляд», «Двенадцатый этаж». Они понимали, что занимаются не журналистикой, они понимали, что они занимаются пропагандой? Конечно, понимали, но при этом говорили: «А как же быть? Мы же не можем допустить, чтобы коммунисты вернулись». Вот, в результате, мои коллеги «потеряли девственность», ведь нельзя быть «немножко беременной». 


К счастью, меня не было в стране. Я был в Америке. Я не знаю, как я бы себя повел, мне просто очень повезло. Но я считаю, что то, что произошло тогда с журналистикой, сегодня аукается: нет больше журналистики, есть отдельно взятые журналисты. Нельзя изменять своей профессии безнаказанно. 


А что касается В.В. Путина, так он войдет в историю, и он это прекрасно понимает, как человек, который вернул Крым. Можно это назвать «аннексией», можно это назвать, как хотите, но с точки зрения подавляющего большинства не просто рядовых русских людей, а представителей интеллигенции, это было правильно, это было исторически оправдано. Крым никогда не был Украиной, а то, что Хрущев в 1954 году «с бодуна», как считают некоторые, подарил Крым Украине в связи с 300-летием вхождения Украины в состав Российской Империи, но так он мог подарить и Узбекистан — это не имело значения, потому что был СССР, и в своих страшных снах, Хрущев, конечно, не мог представить себе, что не будет СССР. А вот когда СССР не стало, и во всех этой куче Борис Николаевич соглашается, чтобы стать президентом, он не говорит «Да, мы расстаемся, но Крым, ну-ка сюда!»
И очень мало есть людей в России, которые говорят, что это было правильно.

Так что Путин войдет в историю, как человек, который вернул эту территорию, и это надо иметь в виду.

см. продолжение "Прозрение журналиста, часть II"
Tags: Россия сегодня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 14 comments