arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

Categories:

Моральный фактор

Оригинал -
Из Крымска в Крым: морализация политики в современной России,
slon,
Дмитрий Карцев,

Не так давно мне написал друг детства, который два года назад, после Крымска, просил меня распространять (почерпнутую, конечно, из перепостов в соцсетях) информацию о «тысячах погибших» и «властях, которые скрывают правду». А теперь, после Крыма, сообщил, что «раньше критиковал Путина, а сейчас по-настоящему поверил ему». И таких, как он, немало. Крымская кампания вызвала настоящий всплеск энтузиазма, и далеко не казенного. Поддержка российской позиции носит не столько прагматичный, сколько морально-этический характер.

Один из аналитических рефренов последнего месяца: российская власть перешла к методам так называемой реальной политики, причем понимаемой предельно просто и, я бы даже сказал, непосредственно: бери, что плохо лежит, отжимай, что не могут отстоять; никакой морально-идеологической надстройки, если есть базис реальных интересов. Но тут-то как раз ничего нового. В действительности Владимир Путин всегда отличался прагматизмом и в политике особо не обременял себя идейными издержками.

Подлинная новизна как раз в том, что власть начала отвечать на моральный запрос общества. На наших глазах происходит морализация российского авторитаризма. Просто русский язык наделил слово «моральный» обязательным положительным звучанием. Но мораль – это не всегда про добро, зато всегда про некие «высшие» ценности, ради которых можно пожертвовать как раз прагматическими соображениями. Только ценности эти могут иметь весьма косвенное отношение к морали «в хорошем смысле». Они могут быть и аморальными.

«Восстановление исторической справедливости» и «защита традиционных ценностей» – вот моральные императивы путинской власти образца десятых. Те самые «духовные скрепы», разошедшиеся на мемы и тем не менее объясняющие тот энтузиазм, о котором шла речь выше. Отдельного упоминания заслуживает «защита русскоязычного населения» – не русского, а именно русскоязычного – такой запоздалый привет этнологу всея Руси Валерию Тишкову, что верой и правдой два десятилетия по заказу Кремля конструировал «российскую нацию», да так и не сконструировал, – чтобы сильно не расстраивался. Вот благодаря такому коктейлю и был стремительно проделан путь из Крымска в Крым.

Тут нужно обратиться к аналогиями из более давней истории. Глядя постфактум на жесткие режимы XX века, мы настолько впечатлены их раскрывшимися впоследствии и, простите, распиаренными преступлениями, что часто хочется взяться за голову, бессильно повторяя: как же они терпели это, как же не видели?! Отсюда представление о тотальном репрессивном страхе, которыми объясняется отсутствие всякого сопротивления. А на самом-то деле эти самые «они», то есть современники и граждане диктаторских стран, и не терпели и видели совсем другое. Стабильность такого рода систем держалась не только и часто не столько на мощи полицейского аппарата, сколько на «политике добродетели», которую власть олицетворяла.

Что именно считается добродетелью, естественно, меняется от раза к разу и зависит от конкретно исторических условий складывания режима. В нашем случае, безусловно, наличествует реакция на «московскую зиму» 2011/12 года. Она была, по-видимому, воспринята властью как нарушение неформального контракта, заложенного в основу первого путинского десятилетия: вы, европеизированное меньшинство, не лезете в политику, а мы, власть, не вмешиваемся в вашу частную жизнь и защищаем от реваншистских настроений консервативного большинства.

И в ответ на московские события началось масштабное наступление на ценностную автономию того самого меньшинства, что заявило о своем праве на активное политическое участие. Ударяют по тому, что создавало его психологический комфорт, – прежде всего по маркерам принадлежности страны к европейскому миру. Опору власть нашла в большинстве, которое ни с каким Западом себя ассоциировать не хотело.

Так из имитационной демократии, которой Россия оставалась на всем протяжении нулевых, наша страна стремительно превращается в «гипердемократию» в терминологии Ортеги-и-Гассета, когда прямо удовлетворяются требования большинства, часто направленные на откровенную маргинализацию и остракизм «других». Собственно, крымский референдум – прямое воплощение такой политики. Оставьте международное право, украинские (изрядно, правда, обесцененные предварительно Майданом) и даже наши собственные российские законы – ну, хотят люди стать россиянами, что ж мы им, отказывать будем?

Моральная составляющая этой системы, как всегда в подобных случаях, зиждется на культивировании образа «чужого», «чуждого», «врага» и специфически российском желании его «нормализовать», сходном по интенции с дворовой логикой: ты чё в шляпе ходишь, самый умный, что ли, а ну сними! Отсюда особенности российского антигейского закона: он не против гомосексуалистов вообще – пусть живут, – а против того, чтобы они распространяли свой образ жизни. Чтоб не выпендривались, короче. Можно увидеть в этом специфическую форму регулирования публичного пространства, можно назвать проще – лицемерие.

Характерно, кстати, что законы, направленные на вмешательство в частную жизнь, апеллируют к детям: гей-пропаганду запрещают среди них, и усыновлять иностранцам запрещают тоже их. Тут и некоторая отсылка к будущему, в котором нуждается любая идеологическая система, и дополнительный моральный пафос: дети – это наше будущее, и это святое.

Итак, наш извод «политики добродетели» отличается изрядной долей лицемерия и неменьшей – агрессивности. Эта выхолощенная мораль. Но самое печальное, что наличествующие альтернативы ненамного лучше. Про «этническую мораль» русских националистов и говорить не хочется – в частности, потому, что, к счастью, она не очень сформирована, хотя и всегда наготове – привет «русскоязычным». Но и у демократического оппозиционного лагеря в запасе пока только «нерукопожатность» и «борьба с жуликами и ворами», что представляет собой не более чем мстительную мечту об очистительном огне.

Кризис, в который погрузилась не очень заметно для себя самой наша страна, – это прежде всего кризис моральный. Запрос на мораль очевиден – ответ на него со всех сторон крайне низкого качества. Причем этот кризис для нас – универсальный, системный. Потому что если вернуться к сугубо функциональному определению роли морали в обществе, то она призвана регулировать отношения «дальнего порядка», то есть такие, в которые мы, с одной стороны, вступаем ежедневно, а с другой – с неблизкими людьми. Не мужем и женой, а с продавщицей в магазине и просто с прохожим в час ночи в темном переулке. И вот именно здесь у нас традиционно самые большие проблемы, самый большой дискомфорт, самая большая угроза.

Чтобы найти выход, стоит разобраться в том, как все начиналось на нынешнем витке. 1991 год был восторженно встречен российским интеллектуальным сословием, в частности, потому, что подвел черту под советским коллективизмом, к тому времени окончательно выродившимся в карикатуру на самое себя. Только вот главными бенефициариями долгожданной свободы оказались недавние комсомольцы, чекисты и партаппаратчики, выстроившие себе аляповатые коттеджи, за непроницаемыми заборами которых открываются шикарные виды на провинциальные помойки. Позавчера они воспевали тело и дело Ленина, вчера активно пользовались тотальной атомизацией общества, освященной вольнолюбивой советской интеллигенцией, сегодня натравливают разгневанное большинство на ту самую интеллигенцию, амбициозно переименованную в «креативный класс», чтобы теперь вернуться к до боли знакомой «пятой колонне».

Выхолощенная мораль сегодняшнего дня – это прямое следствие того, что 91-й год изгнал любую мораль из политической плоскости и освятил индивидуализм даже в его самых примитивных проявлениях.(курсив мой - АТ) И, похоже, один из немногих шансов на выход из этого кризиса – дать реальный ответ на моральный запрос общества. Единственная революция, которая точно принесет России пользу, – это революция моральная. И возможно, она с опозданием на несколько десятилетий и должна наконец стать результатом векового национального перенапряжения.

Рискну предположить, что новая публичная мораль будет отличаться от всех предложенных сегодня вариантов направленностью не вовне, не на мобилизацию против врагов с помощью любезно настроенных институтов, будь то государственный репрессивный аппарат или революционная партия, а на внутреннюю работу, основанную на взаимном доверии и самоорганизации. Робкие зачатки этого мы видим, к примеру, в той же волонтерской работе, в которой соединена готовность к жертве (временем и деньгами) с готовностью взять на себя ответственность за то, с чем не справляется государство. Это особенно важно потому, что одна из коренных проблем путинской системы в том и состоит, что она пытается старыми административно-полицейскими методами решить задачи принципиально новой эпохи.

Я думаю, что все такого рода структуры, а также благотворительные фонды, религиозные общины, в которых происходит глубокая духовная работа (общение в церковных приходах сыграло большую роль в психологическом восстановлении послевоенной Западной Германии), хорошие школы, да просто семьи, в которых нормальные человеческие отношения, должны быть тщательно хранимы. Без них распад общества рискует приобрести неконтролируемые масштабы даже при относительно благоприятных внешних условиях.

А они могут распад остановить. Мы видели это и во время тушения пожаров 2010 года, и меньше двух лет назад в Крымске.
Tags: Россия сегодня
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments