arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

Category:

О себе, о вас и обо мне...

Я иудеянка из рода Авраама
Шуламит Шалит
Оригинал на сайте "МЫ ЗДЕСЬ"

Представим себе сцену, зал. И зал огромен, и сцена велика, а в тишине – навстречу сотням глаз - подходит к микрофону хрупкая женщина. Из уважения к слову, к поэзии и смелости Елены Аксельрод нарушим правила, и вместо высокой чести сначала представить гостью позвольте немедленно дать слово ей самой. Она направит нашу мысль, своею болью сожмет нам сердце, и чистым голосом поднимет нас высоко, в ту высь, где много воздуха, и ветра, и свободы. И чудится, что голос, возникший из глубины веков и нерасплесканный сквозь ураган столетий, поведал мне историю мою… А вечером я эти строки перечитаю снова, растягивая звук, местами нараспев…

Я иудеянка из рода Авраама,
Лицом бела и помыслом чиста.
Я содомитка, я горю от срама,
Я виленских местечек нищета,
Где ласковые свечи над субботою,
Где мать худа и слишком толст Талмуд,
Я та, на чьих лохмотьях звёзды жёлтые
Взойдут однажды и меня сожгут.
Я дую в горн, и галстук цвета крови,
Я комиссарша, грозен взгляд мой зоркий,
И я же заплутавшаяся в слове,
Избравшая безлюдные задворки
Российского стиха, и этой долей
Вернуть бы мне себя, ещё одну –
Ту, что когда-то не своею волей
Валила в снег таёжную сосну.


И представлять не надо. Поэт все скажет сам.

Написано в 1977 году, а переносит в разные эпохи и пространства. Останови свой бег, ни мимолетом, ни мимоходом не читай, отдайся музыке и мысли, прочти, перечитай. И вслушайся, в тебе все отзовется.


Меня уже не поражает боль, как поражала прежде,
Безысходность рождает и покой, и беззаботность,
Я не болею, исполняю боль,
Я не жалею, не желаю, в роль
Каждую вхожу я в той лишь мере,
Чтоб удержаться на подмостках скользких.
Чтоб неудачи, беды и потери,
С ног не валили, как валили стольких,
Что были лучше и щедрей меня.
А я им только дальняя родня.


Насыщенны и прочны все её стихи, и характер в них чувствуется сильный. Только подумалось о густом замесе её стихов, как открылась страничка, где она сама сказала мне, что писать, конечно, трудно, но удивительно легко, как родить ребёнка: «слово толкнулось и замерло, будто под сердцем дитя, я его переупрямила, жизнь подарила шутя».

Мне показалось, ей, Лене Аксельрод, совсем не важно, что я скажу о ней.

Она сама мне выстроила схему, подсказками – названьями стихов. А я решила втихомолку, что сделаю по-своему, как сложится. И вот, прочитав, возможно, все сборники стихов, с повинной головой признаюсь, и с радостью, что не скажу о ней ни лучше, ни полнее, чем о себе она сама сказала. Как впрочем, и о вас, и обо мне. О нашем общем прошлом, наших встречах, сомнениях, о боли, памяти, утратах, дорогах, о детях, вере и любви.

Вместе и врозь, кто был дорог – исчезли, /Не уступив ничего,/
Мама, согнувшись в рассохшемся кресле, /Пишет всю жизнь, для кого?/
Осиротевшей памяти муки, /Песнь ещё не допета./
Кто же поймёт эти скорбные звуки? /Голос местечка и гетто?/
Жил мой отец, неразлучен с мольбертом. /Не уступив ничего,/
Не рассуждал о пути своём смертном, /Только писал, для кого?/
В гетто бессрочном пылятся картины, /Не на стене, а в застенке,/
Гаснут на полках, в удушье квартиры,/Линии, краски, оттенки.
Только для сына прошу я другого:/Не уступив ничего,/
Пусть он не знает вопроса такого - /Жить и писать для кого?


Можно не знать её биографии, она встаёт из стихов, и место обозначено и время. Но все-таки, пунктиром…



Печать фамильной судьбы лежит на творчестве Елены Аксельрод. Её мать – Ривка Рубина, прозаик и литературовед, писала на идише и на русском. Отец - известный художник Меер Аксельрод, дядя - талантливый еврейский поэт Зелик Аксельрод, замученный и расстрелянный в сталинских застенках. Всем и каждому из них Елена Аксельрод не только посвящает стихи, но и обращается к ним памятью и сердцем и чувствует постоянно свою ответственность перед ними. "О том, что я еврейка, - сказала Елена, - я знаю, кажется, с пелёнок. Во всяком случае, с тех пор, как помню себя. В доме говорили на двух языках, на русском и на идише, хотя это был вполне или даже в высшей степени интеллигентный московский дом. Почему-то принято считать, что на идише говорили только в украинских, белорусских, литовских провинциях. Впрочем, и отец был родом из белорусского местечка Молодечно, и мать родилась и училась в Минске». В начале 1920-х годов Меер Аксельрод едет учиться в Москву, во ВХУТЕМАС, (Всероссийские художественные мастерские), где преподавали и Фальк, и Фаворский, и Кончаловский, где затем и сам станет преподавать.

Отец её был настоящим еврейским художником. Излюбленные образы его живописи и графики - еврейская беднота, переселенцы, дети, старики, он иллюстрировал и еврейскую классику, был художником-постановщиком многих спектаклей в еврейских театрах, в том числе, в московском ГОСЕТе, куда его пригласил Михоэлс.

Мать писала о классиках еврейской литературы. Откройте известный шеститомник Шолом-Алейхема, там её вступительная статья и существенная часть переводов. Писала об Ицхаке Лейбуше Переце и о своих талантливых друзьях - Галкине, Бергельсоне, Квитко, Гофштейне, об уже упомянутом брате мужа Зелике Аксельроде.



«В фанерных стенах нашей крошечной коммунальной хибарки на Баррикадной улице, - вспоминает Елена, - собирались писатели и актёры, говорившие на идише, художники говорили, в основном, на русском. Мама подавала ритуальный чай с баранками, на угощение побогаче никогда не было денег».

Об этом же периоде, об этих чаепитиях, рассказывал мне и Элиэзер Подрядчик, знаток идиша и иврита, педагог, литературовед. Его жена, прекрасная актриса Дина Ройткоп, играла у Михоэлса, в ГОСЕТе, а потом и в Тель-Авиве, в театре «Габима». Вот такое братство, гостеприимный тёплый дом, высокая духовность чаепития, созвездие талантливых людей. «В недружную семью людей не тянет, - сказал Подрядчик, - Меера и Ривку все любили!». Но очень скоро для многих из них и за происхождение и за талант придёт расплата.

А что осталось мне в наследство, /От дома ветхого, от детства /Под закопченным потолком? /По вечерам, сойдясь кружком, /Грядущих бед не замечая, /Художники за чашкой чая /Ведут беседы без опаски. /Отец в углу разводит краски. /За шаткой стенкою, одна,/ Не засыпая допоздна,/ Прислушиваюсь к разговорам,/ Которых не услышу скоро, /И к маминым друзьям – поэтам,/ И песням, столько раз пропетым //На двух родных мне языках…/ Но вдруг в глазах у мамы страх, /И быстрое моё взросленье,/ И детское недоуменье, /Когда насторожён и тих /Стал дом родителей моих./ Как быстро люди убывали!/ Оплакивать не успевали /Друзей, убитых в заключенье,/ Друзей, убитых в ополченье...

Эта память уводит ещё дальше, к бабушке, которая русского языка вообще не знала. Какой зигзаг судьбы еврейской, и как актуально выкрикнутое поэтом много лет назад тем, кто и сегодня не в состоянии ни осмыслить, ни сделать выбора. И какая графика запечатленной мысли, правда, надо сделать скидку на несколько десятилетий, где «мой язык» только русский, родной язык – не еврейский, «моя страна» – Россия.

Бабка моя читала /Только справа налево. /Моего языка моя бабка/ Так и не одолела. /Справа строка, слева строка – /мамины строки скрестились. /Предков моих языка /Мне не пришлось осилить. /Строчки мои по странице /Слева бегут направо. /Но в этой стране родиться /Я не имела права. /На языке моём, /на языке родном /Будет орать погромщик, /Когда ворвётся в мой дом. /Мне не смешаться с толпой, /Мне от неё не скрыться. /Мама, родство с тобой/ Мне никогда не простится.

Эти последние строки, мне, репатриантке 80-х, промежуточных, чувством уже не постичь, только рассудком. Но как тонко и сильно! Как Вы, Елена, точно это сказали, и за меня, и за всё поколение:
Отец умер в 1970 году, она писала, как молилась.

Вот одно из самых пронзительных стихотворений, сердца-творений:


МОЛЕНИЕ О ДОБРОТЕ

Памяти отца

Господь, помилуй и спаси –
не оставляй меня одну.
Не забирай, кого люблю,
не дай утратить дар любви.
Покуда я могу дышать,
оставь мне хоть одну струну -
Струну любви и доброты,
а остальные все порви.

Господь, спаси и помоги –
чтоб не иссякла доброта
Поодаль, рядом и во мне –
прости, Господь, мою корысть –
Мне к миру нежность подари,
что так трудна и так проста,
Я помню, как в руке отца
в предсмертный час дышала кисть.

Мне есть в кого счастливой быть.
Дай силы мне, Господь,
И ясность красок перенять, и линий чистоту.
Позволь любить и горевать,
не усмиряя плоть,
Не дай утратить веру в свет,
живя не на свету.


«Мама всегда была моим первым читателем и строгим критиком. Она хорошо пела песни на идиш, читала мне стихи еврейских поэтов, редактировала мои переводы из Шолом-Алейхема и Переца. Мамина проза была мне очень близка, я переводила многие её повести и рассказы. Она в эти переводы включала мои стихи. Уже после смерти отца, оставшись одна и мучаясь страшной тоской, мама написала лучшие свои вещи. Она пережила отца на 17 лет. Только благодаря маминой преданности и энергии состоялись большие посмертные выставки отца и вышла в свет монография «Меер Аксельрод».

И через год после смерти матери рана была всё так же свежа: «Я пробегаю мимо балкона, /Где её дух одинокий витает. /Что же так тихо, ни зова, ни стона. /Только ольшаник кадиш читает…».

Или другое стихотворение:


Даже песен твоих я забыла начала, /И забыла концы - лишь обрывки звучат. /Смолкнув, слово родное ты мне завещала, /Мне об этом твердил пробудившийся взгляд. /Я, транжиря при жизни твоей, после смерти /Без подсказки едва ли словцо воскрешу. /Семью семь сургучей на заветном конверте /Вскрыть не в силах сама, а кого попрошу? /Слово предков моих иссыхает, забито /Мощной россыпью речи, звучащей вокруг. /Только душу щемит тот напев позабытый, /Тот возлюбленный твой, тот задушенный звук.

Вы знаете, какие стихи я выбрала из множества любимых мною у Лены Аксельрод? Не из книг последних лет, а те, что на еврейскую тему, крамольные, те, что выбрасывали из её сборников, да их и сегодня меньше знают, а мне именно они стали как родные. Одна книжка ждала выхода семь лет, другая десять, но и в чисто любовной и пейзажной лирике редакторов смущала её драматичность, и она же волновала и привлекала читателей. И каждая новая книжка становилась библиографической редкостью. Лена рассказывала, что дарила друзьям сборники своих стихов, от руки вписывая в искореженные стихи выброшенные строки и слова. И все-таки еврейская тема, сквозная, окаянная, из глуби веков, через бабушку, папу и маму, через дядю Зелика, через свою кровь и собственную кожу, израненную чужой ненавистью, выплеснулась на страницы ее книг. Я не говорю о таких стихах, как «Польские евреи», об их мытарствах и вечных скитаниях, от фашистских лагерей до сибирских тюрем, из России обратно на польские пепелища, оплакивать три миллиона родных и близких. Я не говорю об армянском цикле стихов, пронзительных как армянский «Двин»… Но как умолчать о «Старом вальсе в новой Варшаве»? Где леках и тэйглах, пейсы, ермолка, рабби, меламед? Всех и всё поглотили Освенцим и Майданек… И я тихонечко, на мелодию «Тум-балалайки», причитаю:


Раз-два-три, раз-два-три. Скрипка запела.
В сумраке пары кружатся несмело.

Марля колышется на авансцене.
Кружатся призраки, кружатся тени.

Раз-два-три, раз-два-три. Свадьба в местечке.
Вот в семисвечниках вспыхнули свечки.

Ясно горит бутафорское пламя,
Гости и сваты, рабби, меламед.

Рада невеста, весел жених,
Леках и тэйглах поспели для них,

Пары кружатся на сцене Варшавы,
Что же за праздник без острой приправы?

Раз-два-три, раз-два-три – замерли пары,
Вздрогнул смычок в ожидании кары.

Может в изгнание прямо со сцены?
Может Майданек, может Освенцим?

Старый скрипач сдёрнул пейсы, ермолку
И за кулисой всплакнул втихомолку.

Раз-два-три, раз-два-три. Скрипка, футляр.
Ночь у порога. Пустой тротуар.


И я допеваю про себя: Тум-бала, тум-бала, тум-балалайка…

Это стихотворение в сопровождении скрипки звучит и в спектакле Петербургского спектакля Юрия Томошевского «Сидел человек на дороге» по стихам Елены Аксельрод.


В ее стихах беспредельно разнообразна Россия, которую не оставляет память (где «над оврагом ели да осины / и у пруда зеленая скамья» или где видит и себя: «мокрой варежкой зиму смахнуть / со скамейки над кромкой оврага»). Но она давно и прочно душой израильтянка, о чем говорят сами названия стихотворений: Канун субботы в Маале Адумим, Ветер в Араде, Дорога на Арад, Автобус в Негеве, Вдоль Мёртвого моря, Иерусалим, От Арада до Эйлата. Есть и грусть, есть и милые-шутливые стихи. Не удержусь, прочту одно такое, очень местное и каждым словом меткое:

НА РЫНКЕ

Ей в спину кричали: «БабУшка, бабУшка!
Картошку бери! Один шекель – картошка!»
Старушка, прикрытая шляпкой макушка,
Зачерпнута жгучей, как день, поварешкой –
С картошкою вместе и перцем пунцовым,
С коврами, ворами, изюмом, клубникой.
Торговцы, торговки плутуют над пловом
На кухне базара разноязыкой.
Увяла, свернулась, как в супе петрушка,
БабУшка пугливая, интеллигентка –
Старушка-вострушка, шутиха, Петрушка –
Соломка свалялась, отклеилась лента.


Можно ли, прожив большую жизнь с ее печалями и невзгодами, любить людей, сохранить в душе нежность? Мне кажется, в Лене доброе начало сохранилось. Редко встретишь у поэта такое количество посвящений, благодарностей людям, судьбе за встречу вот с этим, конкретным человеком, будь это Евгения Семеновна Гинзбург, Юлий Даниэль, Арсений Тарковский или отказник-лифтер и старушка по квартире из «бывших». В Израиль Елена и её муж Фритьоф Яхилевич приехали по инициативе сына Миши. Михаил Яхилевич - своеобразный и серьёзный художник.

Елена сделала за годы жизни в Израиле очень много. В Беэр-Шеве, столице Негева, основала литературную студию «Среда», ставшую знаменитой во всём русскоязычном Израиле. В Араде руководила литературным объединением «Строка». Много печатается в периодике - и в Израиле, и в России, и в Америке. Назову, к сожалению, не все ее книги, но хотя бы те, которые могу снять с полки: 1992 год - сборник «Стихи», 1995-й – «В другом окне», за которую получила премию Союза писателей Израиля, 1997-й – «Лирика», 2000-й – «Стена в пустыне», 2002-й – «Избранное», изданное в Санкт-Петербурге, куда вошли и опубликованные, и не публиковавшиеся ранее стихи, и совсем новые. Недавно узнала, что в 2010 году в Москве вышел самый полный сборник стихов Елены Аксельрод «Меж двух пожаров», а в 2012 сборник детских стихов «В море мылся великан». Событием в художественной жизни Москвы в 2006 году стала выставка «Три поколения семьи Аксельрод» в Музее изобразительных искусств им. Пушкина и книга-каталог «Общая тетрадь», где воспроизведены произведения Меера Аксельрода и его внука Михаила Яхилевича, а также опубликованы стихи Елены Аксельрод и Зелика Аксельрода в ее переводах…



Наконец, искренняя, почти исповедальная книга прозы «Двор на Баррикадной» (2008). Там и воспоминания, и письма, и стихи, посвященные памяти дорогих людей, много редких фотографий, и своих, и своих друзей, а также, что мне показалось особенно ценным и очень тронуло, там цикл цветных репродукций с работ отца. Это замечательно еще и тем, что не каждому доступен изданный Еленой Аксельрод вместе с ее сыном Михаилом Яхилевичем художественный альбом (Иерусалим, 1993), посвященный творчеству отца Лены, с ее же предисловием. В этот альбом они оба вложили и талант, и любовь. Великое это дело – сознавать, что исполнил хоть какую-то часть долга перед ушедшими дорогими нам людьми. Знакомство с такой семьей, с творческим потенциалом одной, казалось бы, семьи, но в то же время и каждого из них как праздник духа. Будь то книги стихов и воспоминаний самой Елены Аксельрод, с музыкой ее поэзии, в которой всегда блеснет умная и часто неожиданная мысль, с искренностью интонации и точно найденным словом. Или альбом отца, или письма родителей и друзей, художников и писателей, да и персональные выставки сына Миши, помню даже необычный еврейский календарь его работы – все пронизано талантом и все отмечено успехом. Почему же глаза у Лены остаются грустными? - «Такова уж моя природа, что на языке у меня всегда привкус горечи», - так она сказала. А меня в тот миг обожгли её слова. Тем более дорого, что ее стихи, даже если они об одиночестве, о ветке, о себе, возвращают душе гармонию.

Ветка качалась, качалась, качалась
И от соседок своих отличалась
Тем, что качалась вместе с гнездом,
Тем, что заботиться было о ком
И не к себе ее мучила жалость...
Страхом она и отвагой держалась,
Так как страшилась не за себя.
Ветер грозил ей, истошно трубя,
Гнул и ломал он послушных соседок,
Ветка качалась без дружеских веток –
Только упрямство, надежда на чудо –
Ни от кого, ни зачем, ниоткуда.



А вот другой сюжет, нечто, казалось бы, личное, как будто касается их двоих – матери и сына, но кому не знакома потребность преодолеть отчаянье:

ПОСЛЕ ВЫСТАВКИ

Закрылась выставка. Художник увозил
Не тронутые взглядами картины.
С досадою холсты свои грузил
Под фонарем на улице пустынной.
Картины втиснув кое-как, плашмя,
В машину сел и сгорбился под ними.
Подумал, сигаретою дымя:
"Зачем писал? Где зритель твой?
Где имя?
Вот баловень судьбы! Что вспоминать
Счастливцев, слишком поздно
воскрешенных?"
И спохватился: "Как скомпоновать
Разбросанные домики на склонах?"


Утешимся, что творчество, литература и искусство спасают не только поэтов и художников…

До переезда в Маале Адумим (город в Иудее, на западном берегу Иордана, в восьми километрах от Иерусалима) они жили в Араде (город на юге Израиля), где мне когда-то хотелось снять фильм по сказкам Андерсена. Но надеюсь, он будет славен и тем, что в нём написаны почти библейского звучания стихи бывшей москвички Елены Аксельрод:

О если б я могла войти во храм, /когда осталась лишь одна граница. /Неспешно перейти ее и там /с любимыми навек соединиться. /Переступала столько я границ, боясь на провожавших обернуться. /Чтобы при виде дорогих мне лиц/ с дороги непосильной не вернуться. /Транжирила, не обретя взамен /ни легкого дыханья, /ни покоя, /ни утоленья, ни надежных стен, /ни милосердной свежести прибоя, /ни веры, ни безверья, лишь одна /едва осознанная мысль о встрече. /Не потому ль, по-детски смущена, /я по субботам зажигаю свечи…

Я иудеянка из рода Авраама,
Я иудеянка из рода Авраама,
Я иудеянка из рода Авраама...


(Опубл. в газете "Новости недели", в приложении "Еврейский камертон", 10 окт. 2013)

P.S. Много интересного от самой Елены Аксельрод и о ней – талантливом поэте и незаурядной личности в авторском блоге интернет-журнала "Семь искусств" (гл. редактор Е. Беркович) и на персональном сайте Елена Аксельрод.


Фотографии из архива Е.Аксельрод, с сайта художника Меира Аксельрод. Фото на рынке "Механе Йегуда" - А.Таль
Tags: Израиль, Чужие перлы, Шуламит Шалит
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments