arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

Category:

Дочь Эренбурга (ч.II)

(см. Начало Дочь Эренбурга (ч.I))

Она рассказывает страшноватую историю о том, как она приезжает в Германию, в Аахен, и не находит на почте обещанных отцом денег. Поезд уходит в Париж без неё. Стоит растрёпанная, с одним чемоданчиком, а «вокруг – фашистская Германия, а в паспорте – и тогда уже достаточно известная в Европе фамилия ярого антифашиста – Эренбурга». Какой-то немец отвёл её в гостиницу. Он сказал: «Запрись и не выходи!» И всю ночь она не сомкнула глаз, готовилась к смерти. Но наутро он пришёл за ней и повел по почтовым отделениям. В одном из них отыскались деньги. Ирина уехала.

Еще одно характерное воспоминание: как им дали ордер на одеяло. Боясь, что их квартира прослушивается, а так оно и было, беседовали шепотом, накрыв головы подушкой. Лапину пришлось пережить отступление первых недель 1941 года. Вместе с армией они с Хацревиным ушли из Киева в Дарницу, дошли до Борисполя, попали в окружение. Некоторым удалось выйти... На чудо надеялась и Ирина. Узнав, что взяли Феодосию, где был похоронен её 16-летний брат Серёжа (он умер от прободения желудка), она записывает: «Немцы ходят по Серёжиной могиле. Его смерть была первым моим горем. Тогда я поняла, что горе одиноко»

И вот теперь, тоскуя по мужу, ничего не зная о его судьбе, не имея, с кем поделиться, с детства приученная хранить своё в себе, она и начинает свой дневник. Потому, что «горе одиноко»? Последнее письмо от Лапина датировано 10-м сентября 1941 года. Последний телефонный звонок был 14 сентября. 8 ноября она записывает: «14-го будет два месяца с последнего от него известия, а 26 декабря – восемь лет нашей с Борей совместной жизни. Какое было счастливое время, когда он звонил мне из Киева, и я плохо, но слышала его голос».

Думы о Лапине, тоска по нему, отчаяние и надежда, что он всё-таки жив – сквозная, но не единственная тема дневника. А главная – война и жизнь во время войны. И по дороге в эвакуацию, и в тылу, и снова в Москве, и на фронте она встречалась со множеством людей – и знаменитыми, и никому не известными людьми, и её характеристики точны, порою беспощадны. Через десятки лет, перечитывая дневник, она поняла, что многие имена новому поколению неизвестны, и кое-где сделала примечания: «Николай Погодин, ему на всё наплевать». В примечании: «преуспевающий драматург, трезвым я его ни разу не видела». «Емельян Ярославский» (они встретились в поезде по дороге в тыл, из Москвы в Куйбышев): «Рядом... сидел Ярославский, который плакал». В примечании: «Сейчас, думаю, мало кто знает, что... Ярославский написал историю Коммунистической партии и был членом ЦИКа. Вид этого плачущего старика из чуждого мне мира ещё больше усугублял отчаяние катастрофы». Об Алексее Толстом: «Он на двух самолётах летит в Ташкент. Вывез всё…». И нехватка денег, и одиночество, и отвращение к еде (у неё развилась пищевая анорексия), и тщательно скрываемая тоска по родительской ласке, и в том же ряду – нелюбовь к Сталину, и как тошнит от вранья – чужого и собственного, когда стала писать фронтовые очерки…

Она не завидовала тем, кому легче и лучше, но констатировала, что у всех и всего есть и оборотная сторона. «Прошёл слух, что Боря вышел в сторону Ростова, но я не очень верю... Фадеев, сидя в Чистополе, брешет, что Лапин и Хацревин вышли...». Все время между отчаянием и надеждой: «Я готова на вечную разлуку, лишь бы знать, что он жив. Слепой, безногий, но живой... Вчера была нехорошая ночь – полная безнадёжность. Я заснула поздно, после долгих слёз, и проснулась от Бориного зова: "Ирина". Я вспомнила страшное объяснение таких снов, и мне стало нехорошо. Сегодня тоже весь день отчаяния. Но вот вышли два корреспондента. Завтра иду к ним. Наверное, ничего не знают... А вдруг?..» Она слушала французское радио.

Записи отрывистые, не связанные между собой мысли, эпизоды военных будней, и, тем не менее, не раз поразишься смелости её суждений, мы ведь должны помнить, когда это писалось. «Мы в руках Сталина»... «Выжить еврею – запрещено», «Украинская Академия возвращается в Киев, но молодую киевлянку, математика-еврейку, потерявшую за войну мужа и брата, отчислили» (в скобках – «по национальности»)… Себя Ирина считала русской и космополиткой. «Еврейкой я себя чувствую, собственно говоря, только когда сталкиваюсь с антисемитизмом». Но сталкивалась – нередко.

Сначала – записи о расправе гитлеровцев с евреями. Постепенно – и о предательстве своих, по эту сторону фронта (а ведь считалось, что фронт – «кузница» и оплот советского интернационализма), и об угрожающей силе партийного антисемитизма.

«22 октября 1943 г. Два дня назад приехали Илья и Гроссман. Были под Киевом. Рассказы о предательстве, уничтожении евреев ... В Киеве за четыре дня убито 52 тысячи. Много сожжено...»

«8 декабря. ... Все новые и новые письма и рассказы о гибели евреев...»

«13 декабря. ... Страх за мирное время, особенно у евреев: уже в университетах ограничения для евреев… Мальчик Альтмана
(знакомого литератора – Ш.Ш.) затравлен в школе».

«20 августа 1944 г. В Варшавском лагере убивали пáром. При каждом рассказе я вижу Борю. Пáром... Наверное, я слон, если могу зрительно видеть Борю и после этого есть, смеяться, думать о чулках...»

«28 августа 1944 г. За это время взяли Париж. Взяли сами французы. У нас замалчивают... Я вспомнила всё, вплоть до запахов, которые бывают только там. Какая же у меня ломаная жизнь – вся из кусочков, хороших и очень плохих. Думаю, что у всего моего поколения... Во мне есть еврейское свойство – находить, что всё – плохо. Но ужасно, когда оно оправдано. Да, почти для каждого еврея – это сейчас так».

«30 марта 1945 г. В поезде в Одессу мой сосед по полке, полковник, оказался антисемитом, который, не закрывая рта, хвастался тем, что получил какое-то количество орденов, что только чисто русские могут так хорошо воевать, а вот евреи отсиживаются в тылу...»


Монологи Ирины Эренбург, напомним, вышли на немецком языке. На русском их не нашла, но из интернета узнала, что как раз дневник Ирины, оказывается, вошел в изданную в 2011 году в Москве книгу под броским названием «Я видела детство и юность ХХ века». Что-то покоробило в самом названии, все сейчас для рекламы. Стала искать толковую аннотацию на книгу, и мои поиски превзошли ожидания. Омри Ронен (1937-2012), замечательный израильско-американский славист и писатель, успел незадолго до внезапной и горестной для всех кончины написать эссе «Послесловие» и опубликовать его в рубрике «Из города Энн», которую вел на страницах журнала «Звезда».

Читаем: «Не знаю, кто дал сборнику Ирины Эренбург заглавие "Я видела детство и юность ХХ века"… Броский (об эпитете мы, как вы понимаете, не сговаривались – Ш.Ш.) издательский титул не соответствует содержанию: автор видел и чудовищно жестокую зрелость и обманувшую надежды старость века. Ее книга – послесловие к ХХ столетию и к одной из важнейших книг в истории СССР: к воспоминаниям ее отца… Книга дочери Ильи Эренбурга … содержит только правду и ничего, кроме правды. Если это не вся правда, то потому, что она не описывает зловонных и зловещих послевоенных лет, о которых Слуцкий сказал: "Не отличался год от года, / как гунн от гунна, гот от гота / во вшивой сумрачной орде", и только из предисловия Фаины Палеевой, приемной дочери Ирины Эренбург, мы узнаем, что в 1951 году у них был обыск… Книга состоит из вступительных воспоминаний о детстве, из двух дневников, литературного и личного, и из небольшой подборки писем в приложении».

«Эмоциональное воздействие человеческого документа граничит с искусством», – сказал Илья Эренбург.

Уже упомянутый Омри Ронен назвал «записки» Ирины Эренбург «отважными», «самоотверженными» и «высокоталантливыми» («Звезда», 2012, № 7). Да, и дневник и монологи это «записки» – записи разных лет, состояний, раздумий, отчаяния, надежд, тоски…


Фаня рассказывает, что в начале перестройки, перечитав свой дневник и сделав кое-какие примечания, Ирина решила его опубликовать. Не получилось. Позже она скажет Фане, не без иронии: «Не могу пристроить мой дневник. Ни здесь, ни в Америке... Может быть, в Израиле? Попробуй».

Фаина Палеева (урожденная как Фейга Фишман) принесла мне рукопись матери года за полтора-два до её опубликования. В моей радиопередаче речь шла, в основном, об Ирине. Признаюсь, что собственная судьба сидевшей передо мной женщины взволновала меня не меньше, чем эта рукопись. Потом ко мне пришел один из братьев Фани…

Оказавшись сиротой, спасённая семьёй баптистов, где было еще пятеро детей, девочка должна была запомнить, что зовут ее Христей, Христиной. В конце войны она оказалась в партизанском отряде. Сержант медслужбы Рахман Наумович Сельцовский забирает ее оттуда и привозит в воинскую часть, где она работает на аптечном складе при госпитале («крутила порошки, разносила их раненым, сапожник пошил мне сапоги, была там женщина, Шапиро, капитан медслужбы, она заплела мне косичку в косичку, приговаривая, что в Москве сейчас все так носят – и дали мне чин беспогонной сандружинницы»). Тот же Сельцовский послал письмо с рассказом о судьбе еврейской девочки в Москву, в Еврейский Антифашистский Комитет. Письмо попало к Эренбургу, и он сам написал «дочери полка». Называл ее Фейгой. Она говорила тогда «на чудовищном польско-украинском наречии» и ответила Эренбургу, приславшему ей книги для учебы и чтения, что «гарачо» благодарит его за подарки.


Военный госпиталь не стоит на месте, и вскоре Фаня оказалась с ним в Пинске, потом в Прибалтике и даже в Польше… Тогда главный хирург Яков Борисович Кремер, в свою очередь, отправляет письмо Эренбургу, что они приближаются к логову врага, тут небезопасно, девочку надо отправить в тыл… В документе написали, что родилась в 1930 году, «во второй половине», на самом же деле даты рождения она не помнила, ни дня, ни месяца… Какой-то майор привез ее в Москву, позвонил Эренбургу и доложил, что привез девочку Фейгу Фишман и спросил, каковы будут дальнейшие указания? Эренбург закричал в трубку: «Немедленно привозите!»

В конце войны Фаню разыщут её братья Иосиф и Эфраим Фишманы, знавшие уже, что родители и две старшие сестры погибли. Эфраим был партизаном, затем служил в польской армии. А Иосиф – в Красной армии. Они захотят увезти сестру с собой в Палестину, но она не поедет. «Ирина не отдала?» – спрашиваю. «Мне было жаль Ирину, – говорит Фаня, – она была такая худенькая, одинокая... Меня ведь Любовь Михайловна хотела удочерить, Эренбурги, то есть. Когда Ирина съехала от них, в 1947 году, я пошла за ней. Ирина меня удочерила. Своих детей у неё не было».

Дочь Фаня, потом и внучка, тоже Ирина, две правнучки, Аня и Люба – стали семьёй Ирины Эренбург. «Я вырастила три поколения», – говорила она. Фаина стала врачом, кардио-нефрологом, доктором медицинских наук. Впервые приехала в Израиль в 1989 году, прямо на седер Песах, позже репатриировалась окончательно, но продолжала ездить в Москву: «Ирина всё время падала и что-то ломала»… И сидела там по полгода и больше, чтобы сама, больная астмой, ухаживать за курящей Ириной и принимать её гостей. Фаня никогда не забывала, как худенькая Ирина усаживала её, уже большую 13-летнюю девочку, на колени и пела французскую песенку: «Если завтра будет солнце / Мы поедем в Фьезиолé, / Я – на маленькой лошадке, / Ты – на маленьком осле...».

«Я её любила и оберегала. Жизнь Ирины была далеко не сладкой». Но Фане не хотелось говорить о горьком. Она, как и Ирина, научилась смотреть на вещи философски: «Не переживай, перемелется!». У Фани голос ровный, негромкий: «При фашистах за каждого еврея давали два килограмма соли, сосед получил шесть килограммов – за маму и двух моих сестёр, Риву и Басю».

Не стоит философствовать, делают ли нас страдания лучше или хуже, отношения и в этой семье были непростые. «Мать, – говорит Ирина, – была вспыльчивой». Про отца: «У Ильи было особое выражение лица, когда он смотрел на собаку. Свою глубоко запрятанную нежность он мог, наконец, излить, ведь собакам важна интонация, а не слова». И трения и примирения, как во всех семьях. Ирина про себя: «Я была очень жестокая» (я бы сказала: жесткая! – Ш.Ш.). Она же про Фаню: «У нее очень трудный характер. Гетто такой ее сделало». Ирина, мол, просила брать деньги, а она не хотела. Много разного…

Когда выйдет книга воспоминаний Фаины Палеевой, над которой она работает, уверена, ей захочется подробнее рассказать и о себе, и о своей семье. А пока – немного про ее братьев. С Иосифом Фишманом, жившим в Хайфе, я раза два говорила по телефону. Он заведовал отделением ортопедии в больнице «Рамбам», все израильские войны провел в операционной. У меня записано: «Иосиф с нежностью говорит, что качал свою младшую сестренку Фейгеле в колыбели». А Эфраим приходил ко мне в библиотеку в Рамат-Гане, потому что и сам жил в этом городе. Фаня ведь не помнила, в какое время года она родилась, а он мне сказал, что помнит: осенью! О нем еще одна запись: "5 ноября 1941 года в городе Ровно большую группу молодых евреев вывели на площадь, где оказался и Эфраим. Фашисты вывели мужчин за пределы города, в урочище Сосенки, и там заставили рыть рвы. Подгоняли криками: «Шнеллер! Шнеллер!». Эфраим выкопал быстро и, стоя во рву, обратился к «фрицу»: «Я закончил!» Немец приблизился к краю рва и… поджег ему волосы. Когда их погнали обратно в Ровно, к Эфраиму вдруг подбежала молодая женщина и на бегу сунула ему в руку записку: "Приходи, я тебя спасу". Это была Тоня Куликовская. Снимая у нее угол в студенческие годы, он обучал грамоте двух ее маленьких девочек, потому что матери нечем было платить за их учебу. Так Эфраим избежал смерти. Это свидетельство хранится в архиве Яд ва-Шем – мемориале Катастрофы и героизма еврейского народа. На следующий день в Сосенках, в тех самых рвах, расстреляли 23 тысячи евреев.

Интеллигентный, обаятельный человек, Эфраим Фишман говорил о пережитом так же ровно и спокойно, как пишет Ирина, как вспоминает Фаня.

Никогда не привыкнешь к тому, как удивительно сплетаются и расплетаются судьбы, скрещиваются и расходятся дороги.

Из дневника Ирины:

«28 августа 1944 года. Я ездила в Литву... Написала несколько очерков... В поезде познакомилась с Витке Кемпнер, бывшей партизанкой из Вильно. Она мне рассказала о восстании в Вильнюсском гетто...»

Витке (так на идише) Кемпнер? Витка? Да ведь это будущая жена Абы Ковнера, командира партизанского отряда, израильского поэта. Мы уже были знакомы, но пока по телефону. «Витка, вы встречались с Ириной Эренбург? Вы её помните?»... Отрывок из дневника возвращает Витку на пятьдесят с лишним лет назад. Части Красной армии были на подступах к Вильнюсу. Небольшая группа партизан вместе со своим командиром Абой Ковнером вышла из леса... Немцев уже не было. По дороге в город, шли пешком, их нагнала какая-то машина. Ей помнится, что подошел какой-то красноармеец. Услыхав, что они говорят на идиш, попросил подождать, вернулся к машине и позвал кого-то. Это был Илья Эренбург. «Он ведь входил в оставленные города раньше армии, – говорит Витка и смеётся. – Ты знаешь, что фотографии вильнюсских партизан, вошедших в город в 44-м году – это работа Эренбурга? Они обошли весь мир!" Тогда я не знала.

А Ирина Эренбург, как журналист, приехала в Вильнюс вслед за отцом. Адресов евреев-партизан он дать ей не мог, но рассказал о них. И вдруг – такая удача. Московский поезд подходил к Гродно. На станции в вагон поднялась Витка Кемпнер. Ей дали последнее поручение – съездить в Гродно, поискать товарищей – партизан, членов сионистской организации «А-Шомер а-Цаир». И вот она возвращалась «домой», где ни кола ни двора. Главное, что война кончается. Они познакомились, разговорились. Витка привезла Ирину в бывшую квартиру какого-то сбежавшего министра, где временно поселили партизан их отряда…

Воспоминания почти как новая встреча. Витка была взволнована.

...Начиная дневник в ноябре 1941 года, Ирина не знала, что ее любимого Бориса не стало уже в сентябре.

«9 мая 1945 года. День Победы. Утром пошла в комиссионный – узнать, не продано ли пальто Бори. Нет... На улицах всю ночь были песни и крики. Днём выступал пьяный Сталин... Что было 9 мая? Мы с Фаней... вышли на улицу. Я увидела, что Илью качают <...> испугалась, что его уронят... Такое торжество, а Боря его не увидел... Меня утешает Фаня... Хорошая девочка, гораздо лучше, чем я была в её годы... Надеюсь, что мы с ней не расстанемся».

Возвращаясь с дачи в Москву, Фаня в граненом стаканчике привозила для Ирины мелкую, но необыкновенно душистую клубнику. У Ирины это называлось: «Рюмочка свежей клубники». Фаня, как могла, старалась выполнять свой дочерний долг.
</span>

ПРИМЕЧАНИЯ

Фотографии из архива Ф. Палеевой и Интернет (источник - по гиперссылке на фото).
Tags: Шуламит Шалит, истории людей
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments