arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

Памяти философа

16 февраля в возрасте 94 лет скончался философ, культуролог, писатель, член Академии гуманитарных исследований и публицист Григорий Соломонович Померанц. Это имя я встретил впервые на страницах журнала "Знание сила", не помню уже в каком году, но кроме мыслей, созвучных с моими (что всегда приятно), меня поразила подпись: культуролог. На страницах советского журнала это была редкость. Иногда попадались его статьи, которые я аккуратно прочитывал, делая заметки в записной книжке. Потом прикупил книжку "Великие религии мира" (1995), потом начался интернет и появилась папка "Померанц", куда складывалось всё, что было связано с его именем. Сейчас, в связи с печальным известием о его кончине, я вспомнил пару статей, которые когда-то меня заинтересовали.

Вот, отрывок одной из них:

Полет в Иерусалим

1. Один раз увидеть...

Один раз увидеть - больше, чем сто раз услышать. Это хадис, то есть частное высказывание Мохаммеда, не Коран, продиктованный Богом. Но сказано хорошо. Я знал, что израильтяне преобразили свою землю. Но из окошка автобуса я увидел зеленые холмы, между которыми вилось шоссе от аэродрома Бен Гурион в Иерусалим. То и другое было сделано людьми: и шоссе, и зелень. Шоссе не прорезало леса, не открыло дорогу вырубкам и пожарам -леса росли вместе с автострадой. Цивилизация не разрушала природу, а восстанавливала ее. В Норвегии цивилизация, развиваясь, оберегала природу; это прекрасно, но в Израиле человек творил заново заросли, украшавшие холмы. Бунин, в 1912 году, этой зелени еще не видел. Сегодняшний пейзаж показался бы ему сном.


Права на Палестину - спорные. Обетованная земля евреев стала святой землей христиан, а потом еще святой землей раннего ислама и местом, с которого Мохаммед вознесся в небо. Первый президент Израиля, Хаим Вейцман, говорил - и моя память сохранила его фразу: есть не одно, а два права на эту землю; наше право больше, потому что наша нужда острее. Сказанное в 1948 году, после гибели шести миллионов, это было правдой. Сейчас нужда - скорее в трущобах Газы. Но разрушение Израиля не насытит голодных. И за Израилем право добросовестного владения спорными территориями в течение нескольких десятков лет. Пусть это только владение, а не бесспорная собственность. Но владелец, насадивший в пустоши сад, вправе рассчитывать на признание каких-то его прав. Хотя это не отымает право на компенсацию у несчастных, полвека гниющих в лагерях беженцев. Их спровоцировали по радио бросать свои дворы, чтобы не мешать армиям Египта, Сирии, Ливана, Иордании и Ирака громить и жечь израильтян. Но отряды израильской самообороны победили. Лидеры, спровоцировавшие войну, умыли руки и оставили беженцев на попечении ООН, план которой - план мирного раздела - они отвергли. И платят за это не они, а беженцы. А лидеры используют их нужду в своей борьбе за господство.

Между тем земля, доставшаяся Израилю вопреки всем ожиданиям, украшалась и украшается людьми, две тысячи лет не знавшими чувства своей земли и только молившимися: на следующий год - в Иерусалиме. Земля сейчас - как икона в драгоценном окладе. Хотя огороды и сады играют ничтожную роль в экономике: сельским хозяйством занимаются сейчас 2% населения. Откуда же страсть к украшению земли? Ради доходов от туризма?  Аверинцев писал, что венецианцы любят свой город не за красоту; наоборот, Венеция стала прекрасной, потому что венецианцы любили город, построенный в болотистой лагуне. Потом уже, через сотни лет, пришли доходы от туристов, любующихся древними палаццо. И в Израиле - как и во вселенной - вначале была любовь. Потом уже пришла красота любимой земли и после (быстрее, чем в Венеции, но после) доходы от туризма, от услуг туристам. Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать.

Красота земли нарастает по мере того, как дорога идет вверх, и достигает волшебства в Иерусалиме. Новые жилые кварталы лепятся по склонам холмов, не нарушая их суровой гармонии, отдельными пятнами застройки из местного кремового камня, не торчащей высотными зданиями, оставляющей куполам и колокольням их место в небе, широким кольцом вокруг стен старого города, возведенных Сулейманом Великолепным. И над этим сгустком истории и современности - никому не подвластное небо, не стиснутое домами (как в старом городе), небо, раскрывающееся на любом повороте дороги, небо, которое мы каждое утро, просыпаясь, видели из своего окна. Небо и холмы, холмы (700-900 м) и небо.

Немудрено, что здесь складывалась религия единого Бога, не видного очам и не постижимого умом.
В Москве я несколько раз задумывался о том, что Израиль идет против рока, по меньшей мере - против течения истории, как в древности - против всего средиземноморского языческого мира. Местные ястребы напоминали мне иногда Гагена, обнажившего перед Кримгильдой меч Зигфрида (читатель простит мне, если я перепутал имена: не перечитывал Нибелунгов более 60 лет).

Само основание государства произошло в 1948 году, через год после того, как Англия ушла из Индии. Ветер с Востока задувал ветер с Запада, и, по логике национально-освободительных фронтов, запоздалое вторжение из Европы должно было быть сметено, сброшено в море. Французы терпели поражение в Дьен-Бьен-Фу, за ними попытались удержать Южный Вьетнам американцы - и не удержали, Де Голль отдал мусульманам французские департаменты Алжир, Оран и Константину, а заодно и пустыню с нефтью. А в Палестине арабов бьют и бьют, и кто - евреи! Только что уничтожаемые в Европе. И все попытки реванша рушатся. Израиль побеждает в 1948, 1956, 1967 и даже после очень тщательно и скрытно подготовленного наступления арабов - в 1973 году. Это была глубокая рана, нанесенная их самосознанию. И когда рухнула надежда на полевую войну, тысячи палестинцев, получивших высшее образование за счет ООН, стали учиться у европейских маргиналов технике террора. Некоторые формы террора удалось блокировать. Израильские самолеты не взрываются. Но против живых бомб нет безупречной защиты.

За короткое время Израиль потерял 9 миллиардов долларов на испуге туристов. И самое страшное - не это. Можно подтянуть пояса, а к опасности уличных взрывов привыкнуть, как к обстрелам в блокадном Ленинграде. Неразрешима (по крайней мере, до сих пор) проблема неравномерного роста населения. Победа 1967 года и последовавшая за победой аннексия увеличили число арабов - граждан Израиля (жители Западного Берега и Газы - не в счет). Арабов-граждан сегодня 1 200 000 человек. Через 20 лет они составят половину избирателей в Кнессет (а через 30 - подавляющее большинство). Мне как участнику конференции дали папку с планами министров, как решить эту проблему. Все планы, в которые я вник, отчасти невыполнимы, а отчасти - при попытке выполнения - получат название нового апартеида. Интенсивность ненависти народов друг к другу не смягчилась - она растет и растет. И все глубже сознание несравненной своей правоты, укоренной в Коране (с одной стороны) и в Библии (с другой стороны). Хаима Вейцмана никто на конференции не вспоминал.

Мы прилетели 10 октября, а 11-го, во время экскурсии, еще не зная всех деталей (конференция проходила 12-14.X.2003 г.), я просто увидел весь этот клубок древних религий, вцепившихся друг в друга. Золотой купол мечети Омара возносился в небо прямо над стеной плача. Этот образ врезался в мое сознание как символ, как падение башен в Нью-Йорке. Только башни поразили тем, что падали, а мечети, церкви и Стена плача - тем, что застыли в ненависти к ближнему, как Уголино в Дантовом аду.

Я почувствовал ударом сердца трагизм этого прекрасного города, повисшего над пропастью взаимной ненависти. Города множества святынь, не способных разжать стиснутые на ненавистном горле пальцы. И вдумавшись в этот коан (загадку, не разрешимую помраченным умом), я почувствовал на раннем рассвете, глядя в огромное иерусалимское небо: выход здесь - только через чудо, через примирение трех сестер-ненавистниц, трех наследниц Авраама, трех религий, возненавидевших друг друга в борьбе за владение вечной истиной. Без согласия каждой на второе место не может быть распутан иерусалимский клубок, наполняющий эфир аурой своих конвульсий. Религии стали дубинками, которыми политики бьют друг друга по голове. Ближневосточный детонатор взрывает во всем мире бомбы глобального террора. И нет спасения, если в каждом исповедании религия любви не победит религию ненависти.

2. Город под третьим небом

В кибуце на Голанских высотах фабрикуют майки с надписью: «Не робей, Америка! За тобой Израиль » Майки живо раскупаются, хотя все понимают, кто впереди и кто позади. Но мира действительно нет нигде. Проблема всюду одна: как снять напряжение между нарастающей сложностью западной цивилизации и теми, кто хочет упростить ее, остановить разрушение традиций, втиснуть современность в прокрустово ложе схемы.

Каждая мировая религия - колодец в глубину, где горит вечно живой огонь. Но за тысячи прошедших лет колодцы стали самостоятельными святынями более важными, чем сама глубина, и символами соперничества. Сегодня это помрачение сильнее, острее всего в исламе, но источник его общий. Нам всем не хватает чувства общей глубины; или, если заменить метафору глубины метафорой высоты, не хватает чувства общего неба, открытого в Божью бесконечность над любым клочком земли, над лю­быми куполами, не хватает символов этой общей бесконечности, от которой трепещет сердце и тает всякая вражда. Мы все в плену замкнутости своей культуры и отчуждения от Другого.

Мой старый друг Израиль Аркадьевич Мазус рассказывал, что когда-то школьный товарищ его спросил: в чем разница между русской и еврейской верой? Мазус был не большим знатоком богословия и ответил просто: «По Ветхому Завету, око за око и зуб за зуб, а христиане должны прощать». «Отчего же они не простят евреев?» - удивился Борис Воро­бьев. Мазус не знал, что ответить. И многие другие не знают, не понимают, что Ветхий и Новый Завет -только условные названия двух частей Библии. В любой великой религии переплетается ветхозаветное с новозаветным, а порою и дозаветным, уходящим корнями в древнейшие племенные нравы. Есть ортодоксальные евреи, которые все прощают, даже гитлеровские лагеря смерти, и есть православные,
которые и до Ветхого Завета недоросли; например, соратники Гонты и Железняка, которые вырезали младенцев из чрева беременных и зашивали туда живых кошек, а между тем начинали восстание во имя Христа.

Иначе и быть не могло в реальной истории, где свет духа проходит через тупой человеческий мозг. Что такое Ветхий Завет? Завет с народом, с группой народов, священные основы государственного по­рядка. А Новый Завет - завет с личностью, для которой простая покорность Богу не насыщает сердца, с личностью, ищущей бытия в Боге.

Некоторые ветхозаветные книги толкуются христианами как пророчества о Христе. Они Его дейст­вительно подготовили, воспитали Его дух. И есть православные и католические богословы, которые этот дух гасят. Бердяев писал о Константине Леонть­еве, что можно его в известном смысле назвать православным, но христианином он не был. То есть была у Леонтьева привязанность к православному обряду но вовсе не было христианского духа. Христианство Достоевского он называл розовым. Достоевский не успел ему ответить, но мог бы вспомнить своего Великого Инквизитора, верующего какой-то черной верой.

Ветхий Завет исторически древнее. Он сложил­ся, когда личность еще не выделилась из племени, из народа. Но давно уже оба Завета действуют одно­временно. Когда надо, христиане обращаются к Вет­хому Завету, а когда надо - к Новому. Вот пример, который я уже приводил: Петр Великий обратился к архиереям с вопросом, что делать с сыном, посяг­нувшим на отца? Архиереи ответили, что, по Ветхому Завету, сын, посягнувший на отца, достоин казни, а по Новому Завету - блудного сына надо простить. Петр выбрал то, что ему было удобнее. Так же дейст­вовали его предшественники. При Михаиле Федоро­виче младенец, сын Марины Мнишек и Лжедмитрия, был повешен на серпуховских воротах. Казнь двух­летнего ребенка и под Ветхий Завет трудно подвес­ти. Но государственные соображения требовали за­вершить череду самозванцев, и эти соображения по­бедили. Церковь не осудила царя.

В других религиях явного деления на Ветхий и Новый Завет нет. Но одно дело - мекканские суры Корана, где только о милости и любви; другое - ме­динские суры, где даны законы войны и мира. Никакого обустройства народа из мекканских сур Корана нельзя вывести, и Мохаммеда сперва называли бе­зумным поэтом, а царю Медины покорились.

Христос говорил: ищите царствия небесного, остальное приложится вам. Но он понимал, что за­поведи блаженства - не для всех, и не отменял зако­нов Моисея. Ветхий Завет - общая часть иудаизма и христианства. Иудаизм - это Ветхий Завет плюс Тал­муд, плюс каббала, плюс хасидизм и другие движе­ния. Христианство - это Ветхий Завет плюс Еванге­лие, плюс святоотеческие писания, плюс реформы Лютера и Кальвина.

Новозаветное учение, став государственным, или использует Ветхий Завет, или создает нечто по­добное заново. Мусульманские законоведы, опира­ясь на мединские суры и хадисы, устные предания о Мохаммеде, выстроили школы государственного и частного права. Суфии, опираясь на мекканские су­ры и опыт соседних религий, прокладывали пути личного углубления - до встречи с Богом. Разрыва не произошло. После нескольких конфликтов суфии ужились с ортодоксальным исламом. Каббала и ха­сидизм остались в рамках иудаизма. Древний брах­манизм разрешал самоуглубление только для духов­ного сословия, от остальных требовалось без рас­суждений покоряться законам Ману и своей кастовой драхме. Успехи буддизма, открывавшего каждому путь в глубину, заставили пойти на рефор­мы, признать право на осознание Атмана за любым аскетом, оставившим касту. А жизнь тех, кто доволь­ствуется мирским попечением, индуизм украсил яр­кими праздниками. В итоге он обновился - и буд­дизм, не создавший ничего взамен кастового строя, был вытеснен со своей родины. Утвердившись за пределами Индии, буддизм создавал там новое «вет­хозаветное» мироустройство или занял место в ки­тайском разделении духовного труда. Учение Кон­фуция сохраняло в Китае государственный и семей­ный порядок, буддизм давал личности возможность самоуглубления.

Так или иначе, все средневековые религиозные культуры достигли полноты - каждая в своем регио­не, врастая в местные традиции и перетолковывая их. Крупнейшим внешним сдвигом этой эпохи было разрушение Византии и захват Ближнего Востока исламом. Но порыв ислама захватить весь Старый свет выдохся, не достигнув цели. Выдохся и порыв христианских мореплавателей разнести по всему миру христианство. Число субглобальных цивилиза­ций не изменилось: Запад, Ближний Восток, Южная Азия, Дальний Восток. И сегодня, когда мировая ци­вилизация строится без сложившегося общего неба, это небо возможно только как общее поле диалога великих религий. В этом диалоге идет превращение глухих стен между религиями в нечто прозрачное, не мешающее понимать соседа, видеть его внутренний мир, а не только внешние формы.

Этих прозрачных границ многие боятся. Боятся, во-первых, что границы вовсе расплывутся, распа­дутся стенки колодцев в глубину и все выйдет на по­верхность, как это уже было в космополитизме XVIII века. Такой опасности нет в диалоге Бубера с Бердя­евым, Томаса Мертона с Дайзэцу Судзуки и Далай-Ламой XIV. Личный опыт глубины всегда связан с ка­ким-то колодцем, с каким-то прочным срубом. От­вергается только обожествление сруба, превращение буквы Писания в тюрьму духа. Однако опасность выхода на поверхность существует, и со­противление диалогу - тоже часть развития диало­га. Сопротивление заставляет все время проверять, не потерял ли диалог контакта с глубинным опытом.

Во-вторых, многим страшно, что через прозрачные границы легче переступить и паства разбежит­ся, уйдет к соседям. Но бегут не из-за легкости побега а из-за силы отталкивания от омертвелой общин­ной жизни, окостенения, вялости, от духовной пустоты, казенщины. Томас Мертон, выросший в се­мье художников, формально протестантов, первый толчок веры пережил от византийских мозаик в старых римских церквях. Потом впечатление стерлось, но снова всплыло, когда он смотрел на лица моля­щихся в католических храмах. Лица прихожан в про­тестантских церквях казались ему будничными. Ста­раясь осознать это, он стал читать Жильсона, Мари-тена - и нашел у них подтверждение своей тяги к католицизму. На этом пути, подробно описанном в «Автобиографии веры», догматика католицизма пришла последней.

Екатерина Колышкина, судя по ее речи-пропове­ди, поразившей молодого Мертона, стала католичкой под влиянием шока от русской революции. В католи­цизме она увидела силу, способную устоять против мирового коммунизма. В годы Гражданской войны она разуверилась в православной церкви, но ее всю
жизнь влекло к себе народное православие (пустын­ники, странники). И в ее своеобразное католичество вошли многие русские традиции. Книги Колышкиной называются, латинскими буквами, по-русски: пусты­ня, соборность, странничество. Все эти книги осно­ваны на русском опыте и перепроверены в жизни ее канадской общины. Менее всего Екатерина Федоров­на занималась догматическим богословием.

Англичане, случайно заходившие в храм, где служил Антоний Сурожский, начинали иногда захо­дить во второй, третий раз, и в конце концов многие просили принять их в православие. Они не изучали богословие. Их захватывал Антоний. Он никого не вербовал, напротив - требовал подождать, еще раз обдумать свой шаг. Но его община постоянно росла за счет англичан.

В современной России стремительно растут об­щины баптистов, пятидесятников. Одни привлекают своей нравственной цельностью, другие - своим эмоциональным культом. Православие без всякого диалога выталкивает к ним своих прихожан. Вытал­кивает, потому что не может освободиться от своей косности. В подлинном диалоге личность не теряет, а лучше осознает себя, собственную глубину и учит­ся любви к ближнему, учится чувствовать за слова­ми сердце, за буквой дух, учится видеть ближнего не извне, а изнутри, не как чужого, а как родного. Но родного, имеющего свое лицо.

Когда мы думаем о чужой культуре, о чужом ве­роисповедании, мы начинаем со взгляда извне, и на первое место выходит массовое, поверхностное, а глубинное остается скрытым, когда же мы думаем о своем, то наше понимание окрашивает личный ду­ховный опыт, память сердца. У о.Павла Флоренско­го, человека вдохновенного, но лишенного трезвос­ти, это приводит к полемике, направленной в проти­воположные стороны. По его словам, индуистская мистика - чревная, католическая - головная и толь­ко православная - от сердца. Между тем, в заметке о православии он оценивает русское православие так, что напечатать ее мог только католический жур­нал «Символ». В первом случае он свой личный вну­тренний опыт отождествляет с православием, и вы­ходит незримое православие. Я имею в виду слова Августина: не всякий, кто принадлежит к зримой церкви, принадлежит к церкви незримой; и не вся­кий, кто принадлежит к незримой церкви, принадлежит к церкви зримой. Упустив это различие, о.Павел противопоставляет незримое, лично пережитое пра­вославие зримому, исторически явленному католи­цизму. Во втором случае его внутренний опыт проти­востоит зримому православию. Если свести обе ха­рактеристики, выходит что-то вроде определения демократии Черчиллем: худший образ правления, если не считать всех остальных (которые еще хуже).

Вл. Антоний выражал свои предпочтения мягко, примерно так: в протестантизме многого недостает, в католицизме много лишнего. Это похоже на « Сказку о бочке» Свифта. Возможно, Антоний просто при­помнил ее, процитировал оценку Свифта. Только у Свифта идеальное равновесие мыслится в англикан­ской церкви, а у Антония - в православии. И опять это незримое православие, православие личного опыта Антония Блума, где главную роль играет его личная встреча с Христом. Когда же он думает о зримом исторически реальном православии, то оцени­вает его очень резко: «не теряем ли мы шанс стать из церковной организации церковью». То есть зримое православие даже церковью нельзя назвать, церковью в которой ощутимо присутствие Христа. Такие противоречия встречаются на каждом шагу, и задача диалога - осознать их, научиться видеть, чувство­вать сердце другого, а не только оболочку слов.

Тогда, если действительно видеть другого до глубины сердца, чувство превосходства своего пути, своего языка исчезает. Хотя различие путей, разли­чие языков остается. Оно связано с различием куль­тур, его нельзя устранить, не превращая человечест­во в одну безликую массу. Своеобразные физионо­мии Запада, ислама, Индии, Дальнего Востока -богатство человечества, и в любой великой культуре возможны взлеты мистиков к непостижимому. Но передавать этот опыт можно только словами, понят­ными каждому в этом месте, в этот век. Никакое эс­перанто не заменило живые языки со всеми их не­правильностями и со всеми неожиданными возмож­ностями. Во время одного из круглых столов М.Т.Степанянц бросила замечательную фразу: «Я за глобализацию, но такую, которая никогда не дости­гает окончательной цели».

То, что сегодня происходит в мире, можно срав­нить со становлением общенационального патрио­тизма. В XIV веке его нигде в Европе не было. Сего­дня он всюду победил, но чувство малой родины не

исчезло; особенно это заметно в странах, сравни­тельно недавно объединившихся, - в Германии, в Италии. Но даже в России, где местные привязанно­сти сознательно стирались Иваном III и его наслед­никами, осталось чувство малой родины северян, волжан, сибиряков... Можно перенести это в духов­ную область и сказать, что православие - малая родина восточных славян, христианство - большая ро­дина, связывающая русских с немцами, французами, итальянцами... Ставя чрезмерный акцент на малой духовной родине, мы как бы возвращаемся к XIV ве­ку, когда нижегородцы воевали с владимирцами. Экуменизм - это развитие чувства большой духов­ной родины, не зачеркивая привязанности к своей малой родине.

Также не должно зачеркивать ни большой, ни малой родины становление чувства нашей планетарной родины. Оно не может не складываться в современном мире, где взрывы в Эр-Рияде сливаются со взрывами в Хайфе и в Москве в один глобальный кошмар. Тех, кто упирается, судьба тащит, тащит нас к солидарности - духовной, моральной и, наконец, полицейской. Над небом малой родины и небом большой родины разворачивается третье небо, пла­нетарное. Оно пока осознается только в диалоге. Но уже намечаются общие праздники, праздники брат­ства религий - традиция, начатая Далай-Ламой XIV. И может быть, еще припомнится образ Розы Мира, созданный Даниилом Андреевым.



Только с третьего, планетарного неба становится видно, что иерусалимский клубок - символ пла­нетарного клубка и угроза Иерусалиму - символ общей угрозы. Над всеми нами распростерлось третье небо, небо, свободное от границ, физически очевидное над холмами Иерусалима. Этот город уцелеет, если станет одной из столиц диалога, одним из воплощений воли к третьему небу. И всякий город на земле не сможет иначе уцелеть, только в Иерусали­ме это видно простым глазом и третье небо подсту­пает к каждому дому и единый Бог молча взывает к каждому сердцу: не рвите меня на части.

Полностью - Журнальный зал, "Вестник Европы", 2005, №15

Tags: Гуманизм, Израиль, философия
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments