April 19th, 2018

по Дарвину

Зог нит кейнмол (Никогда не говори)

"Zog nit keyn mol, az du geyst dem letstn veg" ("Зог нит кейнмол, аз ду гейст дэм лэцтн вэг", "Никогда не говори, что идешь в последний путь") - идишская песня, ставшая символом еврейского Сопротивления, написана в 1943 году 21-летним заключенным Вильнюсского гетто Гиршем Глик (1922-1944) на музыку довоенной советской песни братьев Покрасс «То не тучи - грозовые облака». К написанию этой песни автора вдохновило известие о восстании в Варшавском гетто, начавшееся 75 лет назад, 19 апреля 1943 года.

Песня "Зог нит кейнмол" стала официальным гимном объединенной партизанской организации Вильнюсского гетто, а затем популярной среди еврейских партизан на всей оккупированной немцами территории. Во время ликвидации Вильнюсского гетто в 1943 году Глик пытался прорваться через оцепление карателей, но был схвачен и отправлен в концлагерь Готфилд. Летом 1944 во время наступления Красной Армии в Прибалтике Гирш с группой узников бежал из концлагеря и погиб в бою с гитлеровцами.

Песня была в репертуаре Михаила Александровича и Беньямина Хаятаускаса, но самое впечатляющее исполнение, на мой взгляд, - знаменитого Поля Робсона. Он спел ее на идиш на легендарном концерте в Москве в 1949 году в разгар антисемитской кампании - борьбы с "безродными космополитами".



Collapse )
по Дарвину

Жестоковыйный

Ностальгией по прошлому я никогда не страдал. В Киев, который я оставил больше 40 лет назад, меня никогда не тянуло, но пройти мимо колоритных, полных живого подольского юмора рассказов Михаила Юдовского о Киеве, который я-таки знал и любил, не возможно. Однажды я уже попался и опубликовал у себя его "ЖАРКОЕ БАБЫ ФИРЫ". Вот и сейчас, не могу удержаться, поделюсь с гостями моего блога его замечательным рассказом (и картинами)



В подольском дворике, где я родился и вырос, жил самый настоящий раввин. Звали его Соломоном, был он человеком исключительно ученым и набожным, что благополучно уживалось в нем с суровостью, доходящей до деспотизма. Соломон держал в строгости не только свою семью, но и весь наш дворик, где, к слову сказать, жили не одни евреи. Внешность Соломона тоже была необыкновенной: не носи он густой бороды с длинными пейсами и черной велюровой шляпы с чуть загнутыми кверху полями, его можно было бы принять не за раввина, а за портового грузчика. Соломон имел атлетическое сложение, крутой нрав, а язык его в свободное от службы в синагоге время по силе выражений не уступал иногда грузчицкому.

Жена Соломона Рахиль (по паспорту Раиса) была маленькой, некогда, вероятно, очень красивой, а теперь просто запуганной до бессловесности женщиной. Выражение этого испуга, казалось, навсегда застыло в ее черных библейских глазах, вытеснив оттуда все иные чувства. Мужа она почитала, боялась и ни в чем не смела ему перечить. По-своему, Соломон любил жену. Ему нравилось ее лицо, нравились ее руки, нравилось, как она готовит, и нравилось ее молчаливое повиновение.
– Жена да убоится мужа своего! – поднимая вверх указательный палец, изрекал Соломон, сидя в неизменной шляпе за обеденным столом. После этого он, прикрыв глаза, неторопливо прочитывал молитву, опрокидывал рюмку водки и принимался за борщ с фасолью или куринный бульон. К еде Соломон относился уважительно и ел всегда с отменным аппетитом. С аппетитом он делал и всё остальное: выпивал свою рюмку водки, молился, отдыхал после обеда и учил уму-разуму жену, сына и соседей по двору.

Во всем дворе лишь два человека осмеливались пререкаться с Соломоном. Первой была жившая в полуподвале Шурочка Маслякова по прозвищу Вдова Батальона. Бог в свое время наградил Шурочку роскошными формами, скандальным характером, мужем-военным и вечно неудовлетворенной женственностью. Одного мужа, командовавшего батальоном мотострелкового полка при Киевском гарнизоне, Шурочке было слишком мало. По счастью, в полку было много других офицеров, а в Киеве более чем достаточно других мужчин. Шурочка держалась широких взглядов, с равным уважением относясь как к военным, так и к штатским. Наличие мужа, всё же, как-то сдерживало Шурочкин темперамент, поэтому, когда тот на сороковом году жизни скончался от цирроза печени, Шурочка, немного поплакав, пустилась во все тяжкие. Через ее полуподвал прошли холостяки, вдовцы, женатые, разведенные, зубные врачи, прикмахеры, водопроводчики, продавцы мясного отдела, инженеры и вагоновожатые. Один раз она попыталась даже провести к себе очумевшего пенсионера союзного значения, но у самого входа в полуподвал была остановлена ребе Соломоном.
– Шура, поимей совесть, – сурово молвил Соломон. – Тебе не терпится вынести из хоромов второй труп?
– А шо вы так со мной разговариваете, Соломон Лазаревич? – хлопая глазами, возмутилась Шура. – Я вам хто или вдова офицера?
– Побойся Бога, Шура, – невозмутимо отвечал ребе Соломон. – Какая ты вдова офицера? Ты, по-моему, вдова батальона.

Collapse )