arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

«Слышу нечто, что меньше, чем звук» (2)

Публикуется с любезного разрешения автора
ШУЛАМИТ ШАЛИТ

БЕЛЛА АХМАДУЛИНА (1937-2010)

ПРОДОЛЖЕНИЕ. Начало - здесь.

Потом Москва. Вечер Ролана Быкова в ВТО (Всесоюзное театральное общество). Она не сказала, что будет выступать. Просто неожиданно вышла на сцену. Скажет: чтобы объясниться в любви Артисту.

Ролан говорил сейчас о том, как вырос зритель: насколько умнее он стал... Я не стала умнее и искушеннее. Я осталась зрителем доверчивым и неискушенным – таким, как была в детстве... Я не понимаю всех этих сложных и серьезных вещей, о которых здесь говорят…

Все это она произносит с достаточно осознанным артистическим умением внутренне чувствовать себя со стороны и желанием, чтоб видели ее так, как она сейчас хочет... В тот вечер она была худенькой и хрупкой, казалась грустной девочкой, и она была артистична в этом образе.

Я записала: когда видишь и слушаешь, как она читает свои стихи, прежде всего видишь и чувствуешь актрису. Актрису, воплощающую заложенный в стихах образ поэта. Это явление исключительное, по-моему, в среде поэтов.

Исключительным явлением Белла Ахмадулина была всегда, и среди сверстников, и среди наших преподавателей.


Юной Белле, безусловно, льстило, что именно ей руководитель семинара, Александр Коваленков, уделяет особое внимание. Но ведь боготворили ее многие, например, Сергей Михайлович Бонди (1891-1983). Он вел у нас спецкурс по Пушкину и теорию стиха, ставя нам зачеты, не интересуясь уровнем нашей подготовки. Зачем омрачать жизнь малограмотным в большинстве своем студентам? И приятна ли ему неизбежность вторичной встречи с тем, кому он не поставит зачета?! Бывший его аспирант Лев Левицкий писал о том, что Бонди излучал «особое обаяние» и добавлял: «Задыхаясь от восторга, он рассказывал о пушкинских черновиках, и слушать его было наслаждением». И я подписываюсь под каждым его словом. В отношении к Белле Ахмадулиной – тут уже речь не о мужской любви, а о преклонении перед чудом, юным чудом, одаренным свыше: «Это невероятно: Белла Ахмадулина приходит ко мне получить зачет! Она? должна? кому-то? сдавать экзамен?!» – его голос смеялся, а глаза лучились счастьем. Особый случай, более известный: очарованность Беллой Павла Антокольского… Вспоминаю случайную встречу. Ресторан «Пекин» – за столиком Антокольский, Белла и еще несколько слушающих мэтра с открытыми ртами студентов, но он обращается к ней одной, все время, как будто никого ни за столиком, ни во всем мире больше нет. Заметив меня, она чуть-чуть подняла руку. Он резко и, мне показалось, зло, повернул голову в мою сторону: кто это отнимает у него внимание Его Музы?..

1963 год. Мы, молодежь, были тогда другими. Время было другое. Это было время, когда поэты и поэзия волновали наново как факт Времени. Когда стихи читались на площадях и в аудиториях, в книжных лавках. Поэзия – без грима, запросто – ворвалась тогда как «лирическое наступление» Времени в сюжет киноэкрана...

Помню – с высоты 23 ряда Дворца спорта: «вижу синее, вижу алое… Все исчезло – остались цвета». С самого края огромной ярко-желтой чаши – оттуда, вниз – только ромашковое ее дно. И двенадцать тысяч разноцветных капель медленно заполняли ее огромность.

Масштаб этой огромности – шесть человек за столом. Впереди них – неразличимые в полумраке двенадцать тысяч. Сзади – десятки метров пустого пространства, залитого светом.

Она появилась из-за кулис во время какой-то паузы. С высоты – маленькая-маленькая. Вобрав голову в плечи, как-то неудобно наклонившись, на полусогнутых ногах, осторожно ступая, почти скользя на носках, она вошла в яркую пустоту этой огромности, как входят в тихую комнату, где спят... Сердце забилось в страхе за нее…

Полумрак взорвался. Мгновенно побледнел от всплеска ладоней. Двенадцать тысяч аплодировали, пока длилось преодоление этого тягостного пространства хрупкой согбенной фигуркой...

А она еще ниже нагнула голову. Кажется, что она хочет пробежать этот путь света, чтобы скорее уйти от единоборства своего смущенного одиночества с пространством – туда, за плечи собратьев...

Она села рядом с Андреем Вознесенским. Заговорила. И в микрофоны – за другим чьим-то голосом – попали слабые отзвуки ее голоса. Не слова, а только звучание их интонаций – с какими-то надорвано-стонущими всхлипами. И с убеждающим проникновением. И – бледное лицо под черными прядями челки. И порывистые жесты какого-то страстного уверения... Вознесенский кивал ей в ответ...

Поэты читали стихи. Их хорошо принимали. Им много и охотно аплодировали. Но когда Владимир Огнев объявил Беллу Ахмадулину, в аплодисментах Белле было не только признание, но и какое-то особое тепло, любовь: она женщина. Она, почти девочка, – но уже один из флагманов своего поэтического поколения…


Я смотрю на нее, еще недавно такую близкую, кормившую меня с ложечки какой-то кашкой, а теперь, издали – самую маленькую среди маленьких от расстояния ее друзей. И я вижу, как поэзия обретает голос...

Она стоит перед микрофоном, заложив руки за спину. Словно не пуская их ринуться в страсть, в боль, в отчаяние, в нежность строк.


Я вижу ее вполоборота: ее устремленный вслед за летящими в микрофон строками силуэт, с головой – вперед, как у птицы в полете...

Она стоит – «звучащая, открытая для боли»...

Она вся – трепетно пульсирующий клубок эмоций и нервов, страстно бьющийся в мыслях о мире. В размышлениях о жизни, о людях…

И это биение мысли и страсти отдается в голосе ее, который – поэтому, может быть, и есть – сам явление искусства...

Это редкий дар – когда сам поэт так читает свои стихи. Для этого надо, должно быть, быть поэтом всем существом человеческим - органом поэзии...

Женственной нежности полон этот голос. И детской чистоты и беззащитности. Но сколько в нем – в тихом, в слабом ведь, срывающемся порой на исступленно шепчущий гортанный хрип, – сколько в нем силы. Он рождает гипнотическую искренность стиха. Он плачет и улыбается. Мечтает и мучается. Как стремительная кардиограмма сердца человеческого. Как острые изломы сейсмограммы колебаний неведомого пульса Земли...

Вот он поднимается от прозрачной звонкости до истовой экстатической ноты:

«Чем я утешу пораженных
Ничтожным превосходством зла?
Прославленных и побежденных
Поэтов, погибавших зря?
Что расскажу я вам о битвах
Ума с безумьем роковым,
О малых и больших обидах,
О женщинах, неверных им?..» –

– и внезапно вдруг обрывается, захлебнувшись, на этой ноте, которой отдана вся страсть... И следующая строка, расслабленная от взлета, на затухающих всхлипах: «Я так скажу...» – как след пережитого – скорбная складка у губ...
Потом она читает о Пастернаке. Свой плач. Реквием... Стихи бьются о неотвратимость утраты с пронзительной болью. Ее личной утраты. Неправда, что она к нему в дом приходила, но проходила мимо, вдруг встретилась – лицом к лицу… Стихи рассказывают о нем – живом... Он живет в стихе, а голос – плачет.

«Но рифмовать пред именем твоим? О нет!»

С ее голоса я записала не «Но рифмовать», а «Как рифмовать», причем каждое слово – интонационно – она отделяла одно от другого: «Как – рифмовать – пред именем – твоим?» – и тут в голосе было сразу три знака препинания – и восклицание, и вопрос, и точка, как часть многоточия. И тогда только шло: «О нет!» А дальше – проза. В сбивчивом ритме волнения. Голос бежит за воспоминанием, будто стремясь остановить Прошлое. Голос бежит, повторяя тот путь, тот пробег за Ним – по камням, по пням опушки в Переделкине... Бежит, спотыкаясь: глаза застилает слеза сегодняшней боли... «Он спросил с ужасом: "Вам не холодно? Ведь дело к ноябрю?"»

И там и тогда – холод ноября…

Порой больно смотреть и слушать ее – так обнажена ее боль...

Как летел ее силуэт... И как она чудом оставалась на месте, перед микрофоном – руки, только руки, кажется, не пускали ее - сложенные за спиной ее руки... Как летели черные ее пряди над летящей темнотой ее глаз... И как потом сникла она вся, и руки бессильно упали вдоль тела – с последней строкой, с последним вздохом...

Читать ее стихи после нее – нельзя...

Так думала я тогда, в шестьдесят третьем, когда ее еще не пели...

В принципе, копировать ее манеру чтения нетрудно, страшно опошлить…

Однажды и я читала. На декаду русского искусства и литературы в Вильнюс среди прочих гостей приехала моя добрая знакомая еще с моих 18 лет поэт Тамара Жирмунская. Она познакомила меня с Давидом Самойловым – Дэзиком. В его номере в гостинице «Вильнюс» собралась небольшая компания, пили вино, спорили и по очереди читали стихи. У меня в сумке лежали две поэмы Беллы «Сказка о дожде» и «Озноб», только что в машинописном виде полученные от Вики Швейцер, тогда она была секретарем московского отделения Союза писателей. Поразила она меня тем, что могла читать наизусть километры стихов Марины Цветаевой. Меня как-то немножко опекала. Добрейшая душа, вот тебе, грустной, поэмы, их еще никто не публиковал, и она знала, по выражению Беллы, как «причинить» мне счастье! Когда очередь в номере Самойлова дошла до меня, минутой раньше не думая об этом, я стала читать начало из «Сказки о дожде», а когда свое чтение прервала, Самойлов не без удивления отметил, что мое чтение очень похоже на ахмадулинское. В принципе, копировать ее интонации нетрудно.

«Дождь, как крыло, прирос к моей спине.
Его корила я:
– Стыдись, негодник!
К тебе в слезах взывает огородник!
Иди к цветам!
Что ты нашел во мне?..»

Дождь у Беллы создание живое: «Со мной с утра не расставался Дождь…». Она его отталкивает, но «преданно и грустно» он вновь идет за ней, она убегает от него в кафе, а он «за окном пристроился, как нищий, и сквозь стекло желал прийти ко мне». Там много тем, и может, это виртуозное сочинение давно поставлено в кино, может, есть мультик уровня «Ежика в тумане» Норштейна, где Дождь бы мог естественно сесть, как обезьяна, на плечо героини, но только мне про это неведомо.

Через год, в апреле, Белла приехала в Вильнюс вместе с ее тогдашним мужем, писателем Юрием Нагибиным. На Литовской киностудии по его рассказу «Эхо» режиссер Арунас Жебрюнас поставил фильм «Последний день каникул». Поводом к их приезду были финансовые расчеты с киностудией. К тому времени я уже прочла сценарий Беллы к фильму «Чистые пруды» по другому рассказу Нагибина, в котором были ее стихи. Она объяснит, что стихи прозвучат за кадром, но в ее исполнении. «Но скажет кто-нибудь: она была артистка, и скажет кто-нибудь: она была поэт».

Ахмадулина и Нагибин, Красная Пахра, 2 июля 1964. Из архива Шуламит Шалит

10 апреля 1964 года. День рождения Беллы. Нагибин с утра отправился в Тракай, поэтому мы с Беллой одни идем закупать напитки. Гастроном возле гостиницы «Вильнюс», а их «Неринга» – через дорогу. Она оставляет меня охранять ящик с коньяком, исчезает и вскоре появляется с таксистом, «миленьким Йонасом» (или Юозасом?), который, сделав кружок на проспекте, и довезет и донесет, получив, допустим, 10 рублей вместо 30 копеек (за 1 рубль доезжали до вокзала), и будет всю жизнь, как и я, помнить ту поездку, пути было метров пятьдесят, ну, семьдесят. Вечером, в их номере, человек пятнадцать-двадцать – литовские поэты, писатели, кинематографисты. Кажется, только поэт Межелайтис пришел с женой. Ее зовут Стасе. Он уже лауреат Ленинской премии, официально возвышен над собратьями, а его книгу «Человек» (БСЭ: «радостный гимн Человеку-коммунисту») переводят на все языки.

Белла читает именно «Сказку о дожде», когда на пороге появляется красавец-мужчина, и это Юрий Нагибин, муж. Нагибин молча прошел в спальню. Дверь осталась открытой. По взгляду Беллы я поняла, что надо пойти за ним. Я: «Юрий Маркович, Вы с нами не посидите?» Он: «Как может великий поэт Белла Ахмадулина метать бисер… Она и читает божественно, но кому и зачем…» – и без всякого перехода: «Что вы знаете о караимах?». Я что-то лепечу. «Самое интересное, что есть в этой республике, это караимы, советую заняться этой темой!». Он тоже не вполне трезв… Но как заносчив. В гостиной он больше не появлялся. Гости друг другу подливали, а Белла в каком-то трансе продолжала читать «Сказку о Дожде». Чтобы спасти репутацию уже уходившего литовского поэта Межелайтиса, а Беллу - от гнева заснувшего русского писателя Нагибина, робея от собственного нахальства, я бросилась в коридор догонять нашу гостью Стасе, забывшую вернуть накидку из шиншиллы, сброшенную хозяйкой… «Вам к лицу «боа из шеншелей!» – весело сказала Белла, – это Саша Черный. И он предупреждает тебя: поберегись, ты не можешь знать, какую из рук, левую или правую, тебе оторвут первой». Все еще переживая случившееся, я думала: «Ну, примерила – и верни». Руку не оторвали…


«Струна» - самая первая книга Беллы Ахмадулиной (1962), подарена автору в 1964 г.

Ночевать я осталась по просьбе Беллы у них, легла на диванчике в гостиной. В розовом пушистом халатике, с рюмкой в руках, Белла сидела на подоконнике и смотрела на улицу. Может упасть. Я встала и подошла к ней. Она сказала, что часто хочется выйти в окно. Догадалась? Тут проснулся Нагибин и попросил сделать ему компресс. Белла бросила в воздух: «Полотенца в ванной!», но с подоконника не встала. Странно. Я помнила ее другой, заботливой, сердечной. Ну да, утром он уезжает в Тракай, оставив ее одну принимать гостей, да еще в день рождения. Неуважительно отнесся к ее гостям… И хотя я всегда на стороне женщин, но нашла в ванной, под мыльницей, крахмальную салфетку и отнесла Юрию Марковичу. Утром он все так же лежал на спине – в одежде и с полотенцем на лбу, а Белла, одетая с иголочки, стояла, склонившись к нему и, кажется, что-то ему выговаривала. Я расслышала только сказанное с нажимом слово «старый»… Он был старше ее на 17 лет, но неужели она имела в виду его возраст? Единственный раз, когда я встала на защиту обижаемого ею… Они прожили 8 лет.

Потом пришел семьдесят первый, и она снова читала из той своей поэмы о Пастернаке… И я снова была в зале.

Она пришла, преодолев пространство в семь лет. Это немало. И глядя на нее, видно было, как много оставлено на дороге этих лет...

Там, где ТОГДА была грусть и боль стиха, СЕЙЧАС – грусть и боль самой этой маленькой женщины, с профессиональной бережностью актрисы сохраняющей в себе беззащитный наив удивленной и мудрой девочки. И интуитивный душевный артистизм соединился с другим артистизмом – взращенным и вытренированным на эстраде и в салоне. Он стал теперь профессиональным качеством, признаком высокого мастерства.

Слева направо: Белла Ахмадулина, Шуламит Шалит (Суламита), Геннадий Айги (Иерусалим, 1990)

В 1990 году в Израиль прибыла группа поэтов из Москвы, и среди них Белла Ахмадулина и Геннадий Айги (Лисин), друзья из моей ранней юности. Гена привез себе первую жену из сибирского совхоза. Свадьбу играли в том же Переделкине, и именно мне поручили сначала стелить постель молодоженам, а потом разносить гостям свежевыпеченный и нарезанный горой белый хлеб… Было ли это по чувашскому или какому-то особому сибирскому обычаю, не знаю до сих пор. Гена был оригиналом – мог лечь в постель, не снимая ботинок. Брак продержался три месяца… Лет через 7-8, навещая его в Черемушках, в домике, нависшем над кручей, вот-вот свалится в ущелье, мы были поражены, увидев, что все стены увешаны листочками с французскими словами.
Он сказал, что хочет переводить с французского. Впоследствии станет командором Ордена искусств и литературы Франции, издаст антологии «Поэты Франции» на чувашском, и чувашской поэзии на французском. Считавшийся бедным милым чудаком Гена оказался гением собственной биографии.

Б.Ахмадулина с неведомым поклонником на вечере в Иерусалиме.
Белла была растрогана тем, что не знающий русского языка израильтянин знаком с ее творчеством и просит с ней сфотографироваться. 1990. Фото Ш.Шалит


На банкете в честь приезда гостей царила единственно Белла. Мужа ее, художника Бориса Мессерера, я не сразу заметила, потому что он озабоченно прикрывался газетой, будто ничто в этом большом зале не стоит его внимания, а на самом деле, чтобы не видеть, что происходит. У меня сжалось сердце: она летела с того конца зала, ей протягивали рюмки, она выпивала, грациозно выхватывала другую рюмку из чьих-то рук и так еще несколько раз.
«Я, как птенца, в ладони грела рюмку.
Попискивал ее открытый клюв…»
.

Дня через два и спустя четверть века у меня в Тель-Авиве Белла сидела и аккуратно вносила корректорскую правку в машинописную копию своих поэм «Сказка о Дожде» и «Озноб», подаренных мне когда-то Викой Швейцер.

Я подарила Белле три свитерочка – ей и ее девочкам, Анне и Лизе.


От Беллы Ахмадулиной: «Целую Беллочку. Всегда Ваша…». 24.02.1990

Вечер Беллы Ахмадулиной в Тель-Авиве был «волшебным». Никакой рекламы не было. Меня попросили «собрать публику». Я позвонила брату в Нацрат-Илит, он привез полный автобус. Звонила многим целый день... Зал был полон. Белла читала много, щедро. «Волшебным» назвала вечер доктор Лида, жена моего брата. Мне кажется, они оба, наконец, не просто поняли, а осознали и почувствовали, почему я назвала дочь ее именем.

Я своей Белке даже сказать боялась, что ты ушла. Боялась слез. Не люблю плакать при детях…


Tags: Чужие перлы, Шуламит Шалит
Subscribe

Posts from This Journal “Шуламит Шалит” Tag

  • «Слышу нечто, что меньше, чем звук» (1)

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ БЕЛЛА АХМАДУЛИНА (1937-2010) Белла Ахмадулина и слышала, и слушала, и…

  • О себе, о вас и обо мне...

    Я иудеянка из рода Авраама Шуламит Шалит Оригинал на сайте "МЫ ЗДЕСЬ" Представим себе сцену, зал. И зал огромен, и сцена велика, а в…

  • Дочь Эренбурга (ч.II)

    (см. Начало Дочь Эренбурга (ч.I)) Она рассказывает страшноватую историю о том, как она приезжает в Германию, в Аахен, и не находит на почте…

  • Дочь Эренбурга (ч.I)

    Шуламит Шалит, литератор, автор и ведущая популярной программы "Литературные страницы" израильской русскоязычной радиостанции…

  • Хора – танец еврейского Возрождения.

    На YouTube появился отличный клип-флешмоб "Иерусалимская хора" Это напомнило мне очерк, который я когда-то поместил в своём журнале: Оригинал…

  • Да славится спичка — сгорела, но пламя зажгла!

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ ХАНА СЕНЕШ (1921-1944) О людях, подобных ей, говорят: он ушёл в расцвете…

  • Хора – танец еврейского Возрождения.

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ Этот танец, "Хора", прижился мгновенно. Задорный, стремительный, он отвечал самому духу…

  • Знакомый незнакомец

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ Ханс-Кристиан Андерсен (1805 - 1875) Вот мы и живем в третьем тысячелетии,…

  • Барух Легендарный

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ Четыре творческих лика Баруха Агадáти, 1895 - 1976 Мелодичные звуки Шопена…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments