arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

«Слышу нечто, что меньше, чем звук» (1)

Публикуется с любезного разрешения автора
ШУЛАМИТ ШАЛИТ

БЕЛЛА АХМАДУЛИНА (1937-2010)


Белла Ахмадулина и слышала, и слушала, и чувствовала глубже и тоньше, чем другие. Настолько не похожа на «нормальных», коими все мы себя считаем, настолько не умела да и не желала подладиться под «так положено», что часто недоброжелательные, а то и язвительные и желчные словечки, оброненные за ее спиной, обращались в острия, вонзавшиеся ей под самые ребра. Легенды о ней были, есть и будут. У каждого она своя. И у меня.

Вся наша жизнь театр… Как хорошо, пока играется, пока душа устала не совсем… Надеть на себя огромную черную шляпу? Итальянский художник Тонино Гуэрра был в восторге… Кто еще мог наших пять собак назвать размерами стихосложения – Ямб, Хорей, Анапест, Амфибрахий, Дактиль? Или «Миленький, – Белла обращается к водителю грузовика, – позволь мне сесть за руль, я только по прямой, вон до того степного истукана». «Этот ей руля не даст, – говорит Марите, – мрачный, неразговорчивый, вот тот комбайнер, что позавчера торопился к студентам-энергетикам, другое дело – молоденький, улыбался». А грузовичок тем временем поехал, и она за рулем… Да разве только это…

Никто не выбирает, когда ему родиться. А уйти из жизни? В новостях в 7 вечера муж услышал и пришел мне сказать, что Белла Ахмадулина умерла час назад… 29 ноября 2010 года…

Оглушило! Белка! Потом невыразимая тоска. Ты будто еще здесь, я тебя вижу, такую разную… Весть, невозможная для осмысления. Дни сменяются, убегают… Боль притупилась и – пустота. Утешение, как всегда, нашлось, иначе жить совсем плохо, оно – в обманной, но любовной придумке: кого не хоронишь, тот навсегда живой. Тоже ведь игра…


«Там в море паруса плутали, и, непричастные жаре, медлительно цвели платаны и осыпались в ноябре…».
(Дальше наизусть не помнила, но нашла под алой обложкой драгоценного для меня сборника «Сны о Грузии», составленного Г. Маргвелашвили).

«И лавочка в старинном парке
бела вставала и нема,
и смутно виноградом пахли
грузинских женщин имена.
Они переходили в лепет,
который к морю выбегал
и выплывал, как черный лебедь,
и странно шею выгибал.
Смеялась женщина Ламара,
бежала по камням к воде,
и каблучки по ним ломала,
и губы красила в вине.
И мокли волосы Медеи,
вплетаясь утром в водопад,
и капли сохли, и мелели,
и загорались невпопад»…

Да, платаны и у нас начали осыпаться в ноябре, и снова приблизился день 29-е… Но какая уж разница, который нынче год и чей теперь черед…

Вернемся в юность.

По Тверскому бульвару вниз, к Литинституту, тороплюсь я, а Белка бежит навстречу, прямо на меня, но, поравнявшись, только счастливо машет рукой, показывая, что спешит… Привет-привет! Летит, а не бежит. «Не лети, – кричу ей вслед, – он там, он ждет!» Там – это у памятника Пушкину, а ждет ее юный принц Валя Тур… Туренок… С тайным восхищением мы с Маритей, тогда, до целины, студентки первого курса, провожали взглядами Ариадну Тур и ее сына, когда они, одинакового роста, с теннисными ракетками в руках, оба в белых костюмах, появлялись на переделкинской аллее. Позже мы стали здороваться. Они уже знали, что мы живем на бахметьевской даче. Тем знакомство и кончилось. Кивнули головами и разошлись. Разница в возрасте? Но если я рожу в 20, то в 40 и у меня будет сын… А можно остаться молодой, когда тебе уже 40? Мать и сын как будто подслушали меня, одновременно обернулись и улыбнулись…


Легко и празднично только вначале. Об этом романе нигде не читала. Он таки был коротким. Мне не доводилось встречаться с творчеством Вали Тура, но нашла о нем слова Юлиана Семенова (они познакомились в Коктебеле): «Сначала он мне показался слишком… спортивно развитым, эдаким современным модным молодым человеком. Но после двух вечеров разговоров я обалдел от того, сколь умен и поразительно талантлив этот двадцатилетний парень». Главное – Белла светилась от счастья и не скрывала этого. Так было на моей памяти всего несколько раз…

Я увидела ее впервые в «доисторическом» уже сентябре 1956 года, когда поступила в Литературный институт имени А.М. Горького. А уже в июле 1957 года мы оказались на целине, я после первого, она после второго курса, станция Шира, село Тергеш Ачинского района Красноярского края. Нас было всего пять девушек в группе студентов Литинститута, добровольно отправившихся убирать урожай. Боже, если подумать словами подруги, как можно предпочесть целину Всемирному фестивалю молодежи и студентов, который вскоре должен был начаться в Москве? Нас с Беллой и Маритей Глибаускайте, моей однокурсницей, никто не гнал, мы хотели испытать, проверить себя, свои руки в «настоящей жизни». Вскоре меня озадачат и мои руки и страшноватая «настоящая» жизнь: хакасы спали на земляном полу, вся семья в один ряд, от родителей до малолеток, малым-мала-меньше - такое необычное зрелище запоминается навсегда. А про руки – потом.

На вокзале нас провожал Женя Евтушенко. Он закидывал в вагон беллины баулы с фестивальными юбками… К слову, урожая мы так и не увидели: среди нас оказался один техник-строитель, Юра Панкратов, и один техник-нормировщик, Юра Киршон, из нас быстренько сколотили строительную бригаду, отвезли в голую степь, в четырех километрах от села Тергеш, и мы лихо трудились почти четыре месяца на строительстве кошары.
И пока не достроили, нас не отпускали, хотя занятия в институте шли уже почти месяц. В конце августа уехал только наш шеф, профессор М.А. Водолагин, в сентябре в институте начинались занятия.

Почти четыре месяца вместе, в новых и далеко не простых условиях, рядом с утра и до ночи, – это больше, чем общение, это самая настоящая жизнь, впрочем, началась она еще в дороге – товарные вагоны, в которых нас везли почти неделю как заключенных, спали на нарах, а точнее, на огромных досках поперек вагона, уложенных на балки. Днем доски убирались… Потом степь, вагончик с печкой-буржуйкой для девушек, огромная палатка для парней. Нас 27 человек, девушек всего 5. И все как на ладони. Один прячет полученный в посылке сахар и грызет его по ночам, чтобы не делиться, а Белка раздала все свои цветные юбки девочкам из энергетического института, а для нее доставали потом ватник (фуфайку, телогрейку), который скоро, в начале холоднющей тогда осени, станет самым главным и нужным элементом одежды.

Кто из девушек умеет готовить? Никто. Но строить кошару (загон для овец) из бута - камней неправильной формы и разных по весу, дело, сказали, не женское, кому же кормить людей, если не девушкам? Марите, самая старшая из нас, была из семьи депортированных советской властью в июне 1941 года, перед самым началом войны, повезли их из Литвы в республику Коми, и только совсем недавно она вернулась обратно, в свой маленький городок Вевис. Она была опытнее нас, и ее назначили главным поваром. А Белла стала ее правой рукой. Ей давали иногда лошадь, как-то Белла с ней договорилась, и та дала себя запрягать в телегу, привязывать к заборчику (Коля Дробин соорудил его, как и все остальное в нашем стойбище), в общем, было весело. Мешки с ячменем, пшеном и другими крупами, буханки хлеба, банки со сгущенкой можно было завезти с запасом, но молоко? От нашего места до Тергеша Белла шла пешком 4 километра, и я поражалась, как она с двумя бидонами идет, при тусклом еще рассвете, одна, а потом, уже с полными бидонами, обратно, и снова 4 км. И делала она это с такой душевной отдачей, как будто родилась именно для такой работы. Физически была сильной. Возвращалась она часто уже не одна, то с одной, то с другой собакой. И когда их стало пять, она дала им те самые названия-клички: Ямб, Хорей, Анапест, Амфибрахий, Дактиль. И точно как этих собак, она подчиняла своей воле совершенно разных людей, доставала все эти крупы, уговорить могла любого мужика дать ей руль, нарубить дров, и грубые, бывало, люди повиновались, улыбались будто самим себе и становились подручными. Гипноз ее голоса, глаз, речи – все расцвело уже тогда и там, на большой воле, в Хакасии!

Так они с Маритей кашеварили, то есть, кормили и поили всю кодлу, а трудно стало готовить к осени, когда вода к утру в огромном чане покрывалась льдом. К чану была прислонена лестница. Белла взбиралась по ней то ли с молотом, то ли с ледорубом и начинала колоть лед. Как-то его складывали в ведра, растапливали на плите…

Единственная из девушек, я работала на самой стройке. Ира Озерова из Воронежа, хороший поэт и переводчик, была у нас за медсестру, добрая душа, всем улыбалась, а Галку, однокурсницу и жену поэта Игоря Жданова, если бы не фотография, и не вспомнила бы, на стройке ее не было, на кухне тоже, мы даже не понимали, почему она с нами, а Игорь вроде где-то на Алтае, но тихая была, никому не мешала и ни с кем не дружила. Ну, а Беллу и парни, которые сначала «фифой» обзывали (из-за баулов с юбками?), скоро зауважали, особенно, когда она, хоть и на вторых ролях, но тоже стала матерью-кормилицей, то есть, поварихой, вместе с Маритей…

На стройку я сама попросилась.

Недалеко от будущей кошары блестела скала, от нее откалывали неровные куски, их носили на руках, тележка была одна. Меня поставили сначала на щебень. Через два или три дня руки опухли так, будто не кисть уже, а огромная коричневая варежка. Несколько дней я поневоле «сачковала» (потом меня приставят к мастерку). Девочки меня жалели. Белла с ложечки кормила. А когда все на работу уйдут, она читала Блока. Много наизусть помнила. К некоторым стихам я потом музыку сочинила и помню до сих пор, могу напеть: «Мой любимый, мой муж, мой жених» или «Ты проходишь без улыбки, опустившая ресницы…».

Раз были мы втроем на кухне. Что-то у них там варится, Белла то и дело пробует, и струйку со щеки, от краешка губ, не стирает. Это надо было видеть! И вдруг: «А сейчас я вам что-то спою». И начинает: «А ну-ка, Дженни, почеши мне позвоночник, Кудрявый Джонни Дженни говорит. И только ночь, (какая-то там плутовка), над тихим городом стоит. Ему подруга отвечает хмуро: А я не стану портить маникюра, Иди о стенку почешись» (говорю, как запомнилось). Она даже потерлась спиной о какую-то доску… Хохотали! Что за песня, кто сочинил, никогда не выясняла. Но зато мы ее всегда потом пели. Еще больше времени мы стали проводить вместе, когда Марите заболела туберкулезом, и Водолагин взял ее с собой в Москву. Тогда меня перевели на кухню, и уже я помогала Белле.

Студенты Литинститута. Целина. 1957
На фото (внизу слева направо): Эдуард Стукалкин, Николай Дробин, ?, Магомед Алиев, Азиз Абдуразаков.
В длинном ряду стоят: Леонид Миль, Олег Пучков, Юрий Григорьев, Юрий Панкратов, Иван Харабаров, Марите Глибаускайте, Белла Ахмадулина, Галя Лебедева-Жданова, над нею – Шуламит Шалит (тогда Суламита), справа от нас с Галей – проф. Михаил Александрович Водолагин, ? (водитель грузовика), Юрий Шаньков, Александр Бунин, ?.
Над Водолагиным – в белой кепке – Юрий Киршон, над ним справа - Вадим Семернин


Позже доводилось читать, будто на целину гнали «плохих комсомольцев»… Плохих, то есть «опасных»? Выдадут какие-то секреты студентам-иностранцам, гостям фестиваля? Те девчонки-«энергетички» в беллиных цветных юбках? Да и у нас таких вроде не было, разве что Юра Киршон, сын драматурга Владимира Киршона, «врага народа», расстрелянного, но ведь уже реабилитированного. Из коммунистов запомнила только Сашу (Александра) Бунина, прозаика, потому что после отъезда в Москву Водолагина именно Саша стал парторгом, но значит, была какая-то партийная группа. Саша дружил с Юрой Шаньковым, оба запомнились симпатичными интеллигентными людьми. Перечислю просто, чьи еще имена помню: поэт Вадим Семернин, Вадим Трунин (позднее – автор сценария фильма «Белорусский вокзал»), Эдуард Стукалкин, четыре, получается, Юрия – Киршон (сценарист), поэты Григорьев, Панкратов, Шаньков, Иван Харабаров, прозаики Николай Дробин, Владимир Бурыличев, Азиз Абдуразаков…

Все наше «стойбище», включая кухню, навес для хранения дров, длинный стол, уборную на полдороги до будущей кошары – все построил наш умелец прозаик Коля Дробин. Баню мы так и назвали «Дробинская». И только совсем недавно, из воспоминаний Игоря Жданова, узнала, что это он, наш милый Коля Дробин, «мастер на все руки», рисовал плакаты с надписями «Пастернак, убирайся вон», «Пастернак продался за доллары».

Ну и ну, не знала, не думала…

Наши студенты ходили иногда стайками к ребятам из МЭИ, наверно, все-таки больше к девочкам, те как раз трудились на полях, далеко от нас, целину эту самую поднимали. И вот наши возвращаются, трое или четверо парней, а уже ночь, темень, и тут – почему, не помню, дверь из бани открывается, и оттуда – пучок яркого света, трансформатор, наверно, установили. Я нахожусь в десяти метрах от бани с одной стороны, а ребята – в ста метрах – с другой, и тут мы одновременно в освещенном на миг пространстве видим – то ли явь, то ли видение, то ли облако, то ли женское тело, сплошной Ренуар…
Белла метнулась обратно в баню, а я подтолкнула локтем подругу, но Марите немножко хромала, и я бросилась бегом к бане с кухонным полотенцем…

Может, издали они приняли «белое облако» за мираж, а к миражам в степи мы уже привыкли… Одно из сильных впечатлений – вот эти миражи в цветах сияющей радуги, истинное колдовство, знаешь, что над далекими сопками, но вроде близко, ведь вокруг безоглядная степь. И Белла была ее хозяйкой. И королевой в ватнике!

Белла в своих интервью не любила затрагивать «острые» темы.

Но все-таки… Женя Евтушенко с гордостью сообщил ей, что его стихотворение опубликовано в газете «Комсомольская правда» на первой странице «вместо передовицы».
И вот на той же кухне, на целине, Белла рассказывает, что она не только не обрадовалась, а, наоборот, написала ему, что считает это не просто глупостью, но и неправильным поступком, предупреждала, что он может встать на скользкий путь…


Белла Ахмадулина и Евгений Евтушенко.
Свадьба. 1956. Из архива Шуламит Шалит


Меня это тогда поразило. Мы же, девочки наивные, нам казалось, что она должна Женей гордиться. Его уже выгоняли из института, он был на 4-м курсе, но, будучи сам москвичом, все-таки добился в Союзе писателей, чтобы иногородним студентам, то есть нам, жившим «на дачах» в Переделкино, давали талоны на одноразовое питание в местной столовой и возили их в институт на занятия и обратно автобусом. Мимо кладбища после известной амнистии ходить, особенно по вечерам, было опасно. В моих глазах он был героем! А она писала ему о том, чего делать нельзя, что поэт не должен писать передовицы, и что до добра это не доведет: сдашь одну позицию – придется сдавать и другую! За точность фраз не отвечаю, но ее «сокрушенное» выражение лица помню, как будто это было вчера. Евтушенко по разному в течение жизни передавал причины разлада в их отношениях с Беллой, но этот «камешек», идеологический, принципиальный в вечной теме «поэт и власть», случился на моих глазах, поэтому рассказываю.

А еще помню, как она выступила против антисемитов у нас на целине! Да, на открытом партсобрании, где обязаны были присутствовать все… Накануне наши бравые строители где-то, наверно, в Шире, достали водки и кто-то по пьянке обозвал «жидом» Леню Миля, и была драка… Мы, девушки, ничего этого не видели. Но на собрание и нас позвали. Имен выступавших не помню, речей не приведу, но когда неожиданно руку, как отличница, подняла Белла Ахмадулина, все разом смолкли. Она своим отстраненным видом, высоко поднятым подбородком и особым взглядом искоса – оба глаза взлетают вверх - то влево, то вправо, будто гипнотизировала. Негромко, но очень четко Белла произнесла, что мечтает о том времени, когда мы будем не одни в степи, как волчья стая, а снова станем в Москве людьми и можно будет вот такому… не подать руки… А тут, добавила она уже с какой-то горькой усмешкой, такого антисемита и просто хама еще и кормить приходится… Леня Миль и Юра Киршон, тоже нетрезвые, молча разошлись по своим топчанам. Неужто сразу заснули?…

Белла больше дружила с остроумным Киршоном, они были у нас самые красивые и образованные. Интеллектуалы. Он организовал как-то грузовик и повез всех нас на Енисей. Чуть ли не всю длинную дорогу они с Беллой стояли, держась за борт и веселя «публику» смешными кличками, которыми одаривали гулявших на пастбищах коров и овец…

Да, так и было: Марите готовила, но подавала нам кашу или суп в мисках Белла, и кормить надо было всех!..


Я вижу свои блестящие, со слипшимися пальцами, коричневые руки-варежки на коленях, ложку не только удержать, но и взять нечем. А подумать сегодня: я ела из ее рук, а она еще читала мне при этом Блока:
«…Как лицо твоё похоже
На вечерних богородиц,
Опускающих ресницы,
Пропадающих во мгле...
Но с тобой идёт кудрявый
Кроткий мальчик в белой шапке,
Ты ведёшь его за ручку,
Не даёшь ему упасть.
Я стою в тени портала,
Там, где дует резкий ветер,
Застилающий слезами
Напряжённые глаза...
И смотрю я, вспоминая,
Как опущены ресницы,
Как твой мальчик в белой шапке
Улыбнулся на тебя».

Своих стихов тогда нам не читала, может, Юре Киршону…

ПРОДОЛЖЕНИЕ - здесь.
Tags: Чужие перлы, Шуламит Шалит
Subscribe

Posts from This Journal “Шуламит Шалит” Tag

  • «Слышу нечто, что меньше, чем звук» (2)

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ БЕЛЛА АХМАДУЛИНА (1937-2010) ПРОДОЛЖЕНИЕ. Начало - здесь. Потом Москва.…

  • О себе, о вас и обо мне...

    Я иудеянка из рода Авраама Шуламит Шалит Оригинал на сайте "МЫ ЗДЕСЬ" Представим себе сцену, зал. И зал огромен, и сцена велика, а в…

  • Дочь Эренбурга (ч.II)

    (см. Начало Дочь Эренбурга (ч.I)) Она рассказывает страшноватую историю о том, как она приезжает в Германию, в Аахен, и не находит на почте…

  • Дочь Эренбурга (ч.I)

    Шуламит Шалит, литератор, автор и ведущая популярной программы "Литературные страницы" израильской русскоязычной радиостанции…

  • Хора – танец еврейского Возрождения.

    На YouTube появился отличный клип-флешмоб "Иерусалимская хора" Это напомнило мне очерк, который я когда-то поместил в своём журнале: Оригинал…

  • Да славится спичка — сгорела, но пламя зажгла!

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ ХАНА СЕНЕШ (1921-1944) О людях, подобных ей, говорят: он ушёл в расцвете…

  • Хора – танец еврейского Возрождения.

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ Этот танец, "Хора", прижился мгновенно. Задорный, стремительный, он отвечал самому духу…

  • Знакомый незнакомец

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ Ханс-Кристиан Андерсен (1805 - 1875) Вот мы и живем в третьем тысячелетии,…

  • Барух Легендарный

    Публикуется с любезного разрешения автора ШУЛАМИТ ШАЛИТ Четыре творческих лика Баруха Агадáти, 1895 - 1976 Мелодичные звуки Шопена…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments