arktal (arktal) wrote,
arktal
arktal

Почти забытый гений (1)

Я должен предварить этот рассказ небольшим вступлением.
Первое. Почему (это самый трудный вопрос!) этот текст здесь? Да потому что всё, о чем пишет автор, Михаил Бару (synthesizer), очень интересно, но здесь - ещё и совершенно новая для меня, хотя очень широко используемая в мире, технология. Что удивительно.
И второе. Просто, мне очень нравится КАК он пишет. Одна из его зарисовок уже была в моем блоге. Это - о другом. Хотя от предыдущих зарисовок этот рассказ отличается не только минимумом лирики, но и изрядной порцией наболевшего, но рука мастера осталась.


Оригинал взят у synthesizer в МИХАИЛ СЕМЕНОВИЧ ЦВЕТ I

Фотография polesh_chuk

Есть у меня мечта – после выхода на пенсию сделаться экскурсоводом. Понятное дело, я хочу быть хорошим экскурсоводом. Хороший экскурсовод – это вам не плохой экскурсовод, который посадит вас в автобус и будет все время говорить – посмотрите направо или посмотрите налево. Не приведи Господь попасть на такую экскурсию, если у вас остеохондроз шейных отделов позвоночника. Хороший экскурсовод знает много о малом. Он вам покажет одну улицу или даже переулок, но расскажет о них все. Хороший экскурсовод подобен Собакевичу, который сказал: «Лучше я съем двух блюд, да съем в меру, как душа требует». Отличный экскурсовод и вовсе остановится возле какого-нибудь дома с колоннами и станет рассказывать о нем и час, и другой, и третий, пока вы не посинеете от холода или вас не хватит тепловой удар, если дом стоит на солнечной стороне улицы. И совсем отдельно от них стоит экскурсовод-ас, который может просто по пути в пельменную поднять с тротуара обычную пуговицу и такое вам рассказать о каждой из четырех дырочек на ней, об обрывке нитки и о владельце пуговицы, что вы забудете куда шли. Впрочем, таким экскурсоводом стать нельзя – им надо родиться, а потому я решил мечтать только о том, что стану хорошим экскурсоводом. Если повезет, то и отличным.

Ну, до выхода на пенсию надо еще дожить и доработать, а мечта ждать не хочет. Поэтому я решил начать уже сегодня. Вы, наверное, думаете, что я сейчас начну вам рассказывать - куда и когда мы пойдем, сколько часов продлится экскурсия, призывать тепло одеваться… Вот и нет. Я сейчас сижу дома, с бронхитом и разговаривать могу только печатными буквами. Да и вы все сидите на работе или по домам. Вы же не бросите все и не поедете на экскурсию в Петербург, чтобы пойти на экскурсию вокруг всего одной малоприметной мемориальной доски. Сидите уже там, где вам тепло и сухо. Налейте себе чаю, возьмите к чаю конфет, печений и шоколадных пряников. Представьте себе экскурсовода, одетого в теплый махровый халат, с горлом и в толстых шерстяных носках, натянутых до пояса. Я медленно заматываю вокруг шеи длинный, шерстяной, колючий шарф, делаю большой глоток грудного сбора… Да, чуть не забыл. Почему экскурсия в Петербурге1, а не в Москве. Погодите, в конце экскурсии будет вам и Москва, и даже Воронеж.
       Итак, мы с вами стоим у стены дома номер двадцать пять по улице Союза Печатников в том районе, который называется Коломной. На этой стене висит небольшая мемориальная доска, на которой написано «В этом здании в 1897–1902 годах жил и работал выдающийся русский ученый, основатель хроматографии Михаил Семенович Цвет». В этой надписи есть, по крайней мере, одна ошибка, о которой вам скажет любой хроматографист – Михаил Семенович Цвет был не выдающимся, а великим ученым, открытием которого мы все пользуемся до сих пор, и еще долго будем пользоваться. Как буквоед, я бы добавил, что М.С. Цвет был все же российским, а не русским ученым, поскольку мать его была итальянкой, а отец – украинцем.
       Тут я отступлю несколько в сторону и расскажу вам о том, что же такое хроматография, из-за которой Михаил Семенович Цвет умер, не дожив и до сорока семи лет, а немцы, использовав незаслуженно забытый метод, получили Нобелевскую премию. И не одну, и не только немцы.
       Если посмотреть в Википедию, то там, в статье о хроматографии будет написано, что она (хроматография) есть метод разделения и анализа смесей веществ, а также изучения физико-химических свойств веществ. Ну, да. Так оно и есть. Это метод отделения одних молекул от других. Скучно звучит. Теперь представим себе, что было бы, если бы не было хроматографии. Исчезла бы современная фармацевтика. От нее остались бы только фильтр-пакетики с лекарственными травами и таблетки с экстрактами из разных растений. Медики застонали бы от того, часть анализов невозможно было бы сделать. Криминалисты, у которых тоже часть анализов связана с хроматографией, тоже не обрадовались бы. Невозможно было бы точно определить точный состав таких жизненно важных для нашей страны жидкостей, как нефть. И только спортсмены прыгали бы от радости до потолка – никто бы не смог определить, у кого из них есть в моче мельдоний, а у кого нет. Наркоманам и производителям поддельного вина карта тоже поперла бы. Хроматография – это не просто способ разделения каких угодно молекул. Это способ отделения нужных молекул от ненужных. Представьте себе синтез лекарственной субстанции. Того самого действующего вещества, из которого потом делают таблетки. У химиков-синтетиков оно получается, мягко говоря, не очень чистым. Строго говоря, это смесь веществ – там и те молекулы, что не успели прореагировать тогда, когда все остальные реагировали, и те, что прореагировали, но совсем не так, как хотелось бы химику, и остатки катализатора, которым химик инициировал реакцию, пыль и грязь, которая попала в колбу с его немытых рук и даже любопытный таракан, заползший в колбу, чтобы проверить – тяжело ли плавать в серной кислоте.
       Вот простой пример. Два вещества вступают в реакцию. Назовем их А и Б. Получиться должно вещество АБ. Что же получается на самом деле? На самом деле вещество А в гробу видало вступать в реакцию с веществом Б. Не хочет и все. Значит, нужен катализатор – вещество В. Но даже и тогда в результате реакции получается смесь, состоящая из целевого вещества АБ, из остатков непрореагировавших веществ А и Б, из остатков катализатора В и уродливого, никому ненужного вещества нетрадиционной ориентации БА. Это я вам еще не рассказывал про остатки растворителя Г, в котором всю эту компанию пришлось растворить, поскольку в сухом виде они реагировать
отказывались. Теперь представьте себе, что синтез нужного лекарства состоит из десяти или двадцати таких реакций. Из полученного в первой реакции вещества АБ необходимо получить вещество АБД. Для этого мы берем вещество АБ, вещество Д, катализатор… И так двадцать раз. Представляете, какой густой суп получается в результате всех этих манипуляций?
 Теперь представьте, что химик-синтетик приходит к хроматографисту и, опустив глаза, говорит:
- Я тут того… синтезировал…. Ты посмотри, что можно вытащить из этого…
И достает из-за спины колбу с желтым или коричневым порошком, который и пахнет не лучше, чем выглядит.
       Теперь посмотрите на эту колбу с точки зрения хроматографиста. У него есть так называемая фармацевтическая статья, в которой русским по-белому написано, что эта лекарственная субстанция должна быть белой, как снег. В ней должно быть 99% того, что нужно (или больше), а оставшийся 1% (или меньше) должны составлять безвредные примеси. И написано - какие это могут быть примеси и в каком количестве должна быть каждая. И какие не могут – тоже написано.
       Хроматографист берет эту колбу и, вместо того, чтобы разбить ее о голову синтетика, идет к своему хроматографу… Нет, сначала он долго молится на портрет М.С.Цвета, а только потом идет к своему хроматографу (прибору, в недрах которого происходит процесс хроматографии) и начинает очищать вот это вот все, что нам, как говорил М.С Горбачев «подбрасывают». Я здесь опускаю те слова, которые хроматографист говорит вслед синтетику.
       От химиков, работающих в фармацевтической промышленности, перейдем к биологам. Предположим известно, что водочный настой молодых, неполовозрелых божьих коровок хорошо помогает от ломоты в суставах. Знахари, те просто наберут этих божьих коровок, заливают водкой и через месяц-другой, как настоится, дают пить тем, у кого суставы так и ломятся. Сколько, спрашивается, тех знахарей и сколько тех божьих коровок. Да, чуть не забыл. Божьи коровки не всякие, а мадагаскарские. От настоя наших божьих коровок только слабит и все. Но суставы-то ломит у каждого второго. И вот биологи начинают искать действующее вещество, которое, собственно, и работает. Про него известно только то, что оно содержится в водочной настойке. Но ведь в ней чего только нет – красная краска с крылышек коровки, и куча черных крапинок с этих крылышек, и вещества, содержащиеся в ножках и усах коровки, и… Действующего вещества там не то, чтобы с гулькин хер (это было бы еще ничего), а с хер божьей коровки. Вернее бычка. Представляете, какой величины он у него? Даже в эрегированном состоянии?! То-то и оно. Короче говоря, этих нужных молекул там ровно двадцать шесть или двадцать. Вот их-то и нужно выделить, узнать из каких атомов они состоят, потом пойти к химикам, чтобы они это вещество синтезировали в количестве сто или двести килограмм, потом принесли колбы с коричневым порошком хроматографистам и… Дальше вы уже знаете. Так вот – выделить эти двадцать шесть или двадцать молекул можно с помощью хроматографии. Попутно замечу, что все это и есть настоящие нанотехнологии, а не та херня, про которую нам рассказывает Чубайс.
       Вот это умение с помощью хроматографии выделять из кучи ненужных молекул нужные и бесит спортсменов всего мира. Не будь хроматографии с ее чувствительнейшими хроматографами, способными выделить из мочи или крови несколько молекул допинга – все спортсмены обзавелись бы ангельскими крыльями и только и делали бы, что летали с одной олимпиады на другую.
       Есть и еще одно применение хроматографии – военное. Без нее не получить оружейного плутония. С помощью хроматографии разделяют изотопы… Впрочем, про это я не буду рассказывать. Это пусть военные радиационные химики рассказывают.
       Ну, вот. Теперь, когда вы более или менее, представляете себе – зачем нужна хроматография, вернемся к биографии ее создателя.
     
Михаил Семенович Цвет, как я уже упоминал, был сыном итальянки и украинца. Маму его звали Мария де Дороцца, а папу Семен Николаевич. Мать Цвета родилась в Турции, а отец в Чернигове. Сам Михаил Семенович родился в 1872 году, Италии, в городе Асти, который, как известно, еще и мартини. И мондоро тоже. Вот как бывает в жизни – из Турции выезжает человек А, чтобы встретиться с человеком Б, который выехал из России, чтобы в Италии родился человек АБ. И никаких вам БА, остатков А, остатков Б и прочего. Мы не знаем, что послужило катализатором их отношений. Известно, что Семен Николаевич одно время был председателем казенной палаты города Каменец-Подольска и потом работал в министерстве финансов. Мария де Дороцца была просто дочерью своих родителей. К несчастью, она умерла довольно скоро после родов. Семен Николаевич Цвет был из купцов. Не из тех, кнуровых и вожеватовых, которые у Островского, а из тех, которые знакомы с Тургеневым и Герценом. Цвет-старший даже написал большую работу, посвященную роману «Отцы и дети», которую назвал «К истории русского нигилизма». С Герценом он состоял в переписке. Правду говоря, не знаю, о чем он там писал Александру Ивановичу. Может быть, просил его хоть разок позволить ударить в колокол.
 Жизнь Михаила Цвета можно разделить на две почти равновеликих части – до России и в России. Первая половина его короткой жизни прошла за границей, в Швейцарии. Нельзя сказать, чтобы она была безоблачной. Родился он слабым. Мать умерла, отцу надо возвращаться на работу, итальянские каникулы закончились. Везти слабого ребенка в Петербург отец не захотел. Может быть, он и сильного не повез бы, не знаю. Так или иначе, он оставил его на попечение няни и кормилицы в Швейцарии. Нет, он, конечно, совсем его не бросал – навещал раз или два в год. Однажды приехал с новой женой и детьми. Когда вы круглый год один, как перст…
       Сначала Миша учился в Женеве, потом в Лозанне, потом снова в Женеве. Сначала коллеж Гайяр в Лозанне, потом коллеж Сент-Антуан в Женеве. С 1891 года, студент физико-математического факультета Женевского университета.
Тогда в университетах на физико-математических факультетах можно было изучать кроме, собственно, физики и математики, еще и химию с биологией, чем Цвет успешно и занимался. Пленила его не физика с математикой, а ботаника. Женевская ботаническая школа была тогда очень сильна. Именно ботаническая – не часовая, не фармацевтическая, не сырная, не школа перочинных ножиков, а ботаническая. В девяносто третьем году Цвет уже бакалавр физических и естественных наук. Еще через год выходит первая статья Цвета по анатомии растений. Видимо, хорошая статья, если ее сразу отметили премией Гемфри Дэви.
       В 1896 году Цвет уже в России. Эксперименты он в Швейцарии закончил, а дописывал диссертацию уже в Крыму. Как раз там в это время работал его отец, который был назначен на должность управляющего Таврической (Симферопольской) казенной палатой. Летом этого же года Михаил отослал беловой вариант своей диссертации в Женеву. Называлась она красиво: «Исследование физиологии клетки. Материалы к познанию движения протоплазмы, плазматических мембран и хлоропластов». Видимо, тогда в Женевском университете было гораздо меньше формальностей, чем сейчас. В октябре того же года Цвет получил по почте свой докторский диплом и в декабре он уже в Санкт-Петербурге, где пытается устроиться на работу.
       Конечно, была бы жива мать – она бы не разрешила ехать сыну в Россию. К тому времени она наверняка развелась бы с его отцом, но написала бы ему в Россию:
- Сема, - написала бы она ему, - Миша хочет ехать в Россию. Это все из-за твоих дурацких сказок. Что ты там наплел ему про ваш Петербург? Вчера он два часа подбирал какую-то песню на твоей балалайке. Той самой, на которой ты играл, когда дурил мне голову в Асти. Я умру, если он уедет.
       Но матери не было.
       Важное. Позже, в своей автобиографии, Цвет писал «Я вернулся в Россию». Да, вернулся. Туда, где он никогда не был. И начались его хождения по российским мукам. Незнакомая, суровая родина его докторский диплом не признала. Вот не признала и все. Это сейчас, если вы предъявите в России диплом Женевского университета при приеме на работу, то вас поцелуют во все места (скорее всего спросят – неужто не смог там остаться?), а в 1896 году его докторский диплом Женевского университета с большим трудом согласились засчитать за диплом бакалавра. С дипломом бакалавра преподавать было нельзя. Сидеть на шее у отца Цвет не хотел категорически. Ситуация складывалась… Вообще, зачем Цвет «вернулся» в Россию историки науки еще будут долго гадать. Скорее всего, его отец умел красиво о ней рассказывать. Конечно, надоело женевское одиночество. Конечно… нет, все равно непонятно. Вот вам еще более непонятное. Прожив полгода в Петербурге, Цвет пишет своему приятелю Джону Брике: «Я пришел к выводу, очень печальному и обескураживающему. В течение тех шести с лишним месяцев, что я в России, я тщетно пытаюсь заставить себя почувствовать, что в моей груди бьется русское сердце! Я пересек всю Россию. Я посетил Москву, святой город, и мои глаза и уши были широко открыты... Ничто не дрогнуло, ничто не отозвалось во мне. На своей родине я чувствовал себя иностранцем. И это чувство меня глубоко и отчаянно удручает... Теперь мне жаль, что я покинул Европу...».
       Ну, хорошо. После такого ледяного душа, которым встретила его родина, можно же было вернуться?! Нет, не вернулся. Почему?! Бог весть. Может быть потому, что в этот момент судьба свела его с Петром Францевичем Лесгафтом, о котором вспоминают только тогда, когда говорят о физкультуре. Того самого, именем которого назван в Петербурге институт физкультуры.
О Лесгафте рассказывать здесь не место. О Лесгафте рассказывать нужно два, а то и три места. Скажу лишь, что был он человеком удивительных способностей. Он был студент пятого курса медико-хиругической академии, когда ему поручили в 1860 году забальзамировать тело императрицы Марии Федоровны, и он так хорошо выполнил свою работу, что получил премию в триста рублей. Кроме этого он был анатом, патологоанатом, он был основоположник русской гигиены и лечебной гимнастики. Кем он только не был для России, но в нашем случае он прежде всего был тем человеком, в лаборатории которого стал работать Михаил Цвет. В том самом доме, на котором теперь повешена мемориальная доска. (Возле которой, если вы не забыли, мы как бы стоим на ледяном петербургском ветру и под дождем.) Кроме того, Цвет посещал и лекции Лесгафта по анатомии. Надо сказать, что и петербургские ботаники, под руководством академика Фаминцына отнеслись к Цвету куда более дружелюбно, чем чиновники. Денег не было, но Цвет держался, и настроение у него стало хорошим.

Через год после того поистине трагического письма, которое он написал своему другу, Цвет писал ему же (тот нашел Михаилу Семеновичу хорошее место в одном из университетов Германии ) «Благодарю Вас за предложение, которое год назад я рад был бы принять, не колеблясь. Однако теперь я добился здесь положения столь же хорошего, как и то, которое Вы мне предлагаете. В недалеком будущем оно должно еще улучшиться... Мы русские. Со всех точек зрения я могу сказать «мы», потому что я достиг того, что стал совсем похож на своих соотечественников». Параллельно с работой в лаборатории Лесгафта Цвет защитил магистерскую диссертацию в Казанском университете. До открытия хроматографии оставалось три года. Собственно говоря, Цвет не собирался ее открывать. Он занимался хлоропластами. Это такие крошечные, от четырех до шести микрон в диаметре, зелененькие двояковыпуклые линзы, содержащиеся в растениях. В них происходит фотосинтез. Объяснять, как он происходит долго. Тут нужны сложные разноцветные схемы со множеством стрелочек, трехмерные модели хлоропластов и специальное образование. Ничего из этого у нас нет – мы стоим уже второй час на улице Союза Печатников у мемориальной доски с барельефом Цвета, дует ледяной ветер, и прохожие на нас подозрительно смотрят. На пальцах этого тоже не объяснишь – они мерзнут. Нам важно только то, что в хлоропластах содержится пигмент хлорофилл (это слово мы выучили еще в школе, но так и не поняли, что за ним скрывается), который играет важную роль в процессе фотосинтеза. Какую роль мы здесь тоже не будем разбирать. Играет и играет. Хорошо играет. С чувством толком и расстановкой. Много времени изучению роли хлорофилла в преобразовании солнечной энергии в энергию химических связей органических молекул посвятил Климент Аркадьевич Тимирязев. Так много посвятил, что ему стало казаться – все, что связано с хлорофиллом, который, на самом деле, впервые выделили из листьев растений в 1817 году два француза, должно быть связано с ним, с Климентом Аркадьевичем. Короче говоря, из пункта А вышел к хлорофиллу Климент Аркадьевич Тимирязев, а из пункта Б – Михаил Семенович Цвет. Конечно, Тимирязев, если представить его в виде паровоза, был огромен, изрыгал черный дым, клубы пара и страшно свистел, а Цвет… Цвет никаким дымом не плевался – он был, если так можно сказать, электровоз.
Тут надо сделать небольшое отступление и рассказать, что французы, выделившие хлорофилл из листьев на самом деле выделили смесь пигментов, родственных хлорофиллу. Просто они об этом не знали. И Тимирязев не знал. Да и как им было узнать, если в то время не существовало методов разделения таких смесей.
Делали спиртовые вытяжки, кипятили эти вытяжки, к примеру, со щелочью или кислотой, разваливали сложносочиненные молекулы на куски, а потом изучали эти куски, как изучают в анатомическом театре отдельные органы, пытаясь представить себе общую картину. Если два вещества жидкости – их можно разогнать простой перегонкой. Это сделает любой, кто занимается самогоноварением. Вода кипит сто градусов, а этиловый спирт – семьдесят восемь. Сивушные масла улетают при температуре выше 85 градусов. Поставил термометр, нагрел до кипения и разделил, вернее разогнал фракции. Но это в том случае, когда вещества – жидкости. А если вещества кристаллические? Можно и тогда попробовать их разделить. К примеру, одно вещество хорошо растворяется в воде, а второе вообще не растворяется. Вот уголь и соль поваренная. Разболтаем их смесь воде и отфильтруем уголь. Воду потом выпарим, и получил соль. А если оба хорошо растворяются? Если эти вещества близки по своей природе и их молекулы похожи друг на друга? Почти близнецы и отличаются только родинкой на левой груди, то есть не родинкой, конечно, а набором атомов. Или набор атомов один и тот же, но связаны между собой они по-разному. Вот тут-то ученые вроде Тимирязева и зашли в тупик. Паровоз не прокатывал. Нужен был электровоз. Нужен был метод разделения сложных природных молекул, иногда очень похожих между собой.
------------------------------------
      1Правду говоря, в Петербург московскому экскурсоводу лучше не соваться. Туда вообще чужим экскурсоводам лучше не соваться, поскольку там своих пруд пруди. И все хорошие, да отличные. И очень строго следят, чтобы никто из постронних… Стоит только тебе, рассказывая, как пройти, обмолвиться, что пойдете прямо, мимо того дома, где жил Блок с Любовью Менделеевой, а потом свернете налево и пройдете мимо дома Андрея Белого… как тут же, откуда ни возьмись, появятся две или три, с виду хлипких, женщины в беретках и очках с толстыми стеклами, отведут тебя в ближайшую подворотню, достанут из своих ветхозаветных сумочек увесистые тома Достоевского и так этими томами отметелят… Шереметьевские таксисты просто нервно курят в стороне.


Продолжение здесь.
Tags: Чужие перлы, технология
Subscribe

Posts from This Journal “Чужие перлы” Tag

  • ПОЭТОРИЙ

    Стихи-порошки Порошок — четверостишие, написанное усечённым четырёхстопным ямбом. Количество слогов по строкам: 9/8/9/2. Вторая и…

  • О пользе магии

    Оригинал взят у diak_kuraev в О пользе магии

  • На далеком Севере... (с)

    Оригинал взят в журнале Рустем Адагамов " Экспедиционная яхта Alter Ego исследует острова Земли Франца-Иосифа" Во время второго этапа…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 3 comments